Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 49 из 65)

скачать книгу бесплатно

   – Я легла, ложись ко мне… – Ну, Домна, я женатой…
   – А мне кое дело? Бабой кличут, бабой и быть хочу!
   – Я уйду, Домна, ты знаешь…
   – Сама взбужу, ежели крепко задремлешь. Коня налажу и провожу – догоняй ватагу.
   – Ты можешь лучше меня мужа прибрать…
   – Таких, как ты, ввек не приберу, а худой попадет – задушу в первую ночь…
   – Вот ты какая!
   – Ух, молчи! Дай обниму… Чужой кровью пахнешь? Ништо, целуй!
   – Муженек, не пора неговать себя…
   Сенька открыл глаза и не сразу понял, где он.
   Перед ним стоял воин в железной шапке, в кожаной куртке, под курткой – кушак, за кушаком – пистолеты. Стряхнув сон, понял, что его звала Домка. При желтом свете лампадки оделся, обулся, по кафтану запоясал кушак с кистями. Домка сунула ему два пистолета и сулебу:
   – Бери, заряжены оба.
   Сенька привесил сулебу и принял пистолеты надел шайку. Домка открыла тайную дверь, завешенную малым ковром. От лампадки зажгла свечу. С огнем свечи провела потайной лестницей в сад. Выходя, огонь задула, свечу оставила; на лестнице.
   Светало. Пели вторые петухи. Туман: стал белесым: и похолодел.
   Когда прошли тын, Домка сказала:
   – Иду за конем, жди у пустыря.
   Вернулась в сад и мимо тына, согнувшись, пролезла под воеводино крыльца Боясь замарать мягкие уляди в крови, осторожно перешагнула два безголовых трупа – дворецкого и помещика.
   Распахнув ворота в конюшню, увидала немого конюха: лежал, связанный, в яслях, свистел носом в солому – спал.
   Вывела двух коней, оседлала, на своего накинула суконный чалдар.
   Осторожно открыла ворота, но когда выезжала, то одна из холопских женок выглянула за дверь избы и усунулась обратно:
   – Черт понес дьяволицу эку рань…, на грабеж, должно?..
   Сенька вскочил в седло. Они с Домкой через пустырь тронулись легкой рысью, норовили ближе к берегу Волги. Отъехав верст пять, остановились у опушки леса.
   – Я чай, Семен, твои не далеко и ждут?
   – Сыщу своих! Вороти к дому…
   Она, придвинув коня, нагнулась к нему, поцеловала в губы, сказала:
   – Своим накажи и ты знай: будет, може, погоня… переберитесь за Волгу и на костромские леса утекайте…
   – Не пекись! Сыщут – дадим бой… своей вольной волей и головой бью тебе до земли… знай, не оставлю без призора… не бойся…
   – Скачи, милой!
   Сенька уехал по берегу. Домка долго глядела ему вслед, вздохнула глубоко и, тронув поводья, повернула к дому.
   Когда подъехала к старому городу, начинали звонить утреню.
   Она увидала между старым и новым городом пожарище.
Головни разрывали бердышами городовые стрельцы.
   «Тут был воеводин харчевой двор», – подумала она.
   Qt нее сторонились идущие в церковь.
   – Бедовая, сказывают?
   – Сила мужичья! Недаром у воеводы правая рука.
   В конюшне Домка, поставив коня, освободила от пут немого конюха. Развязанный немой делал ей знаки руками и губами:
   – Холопи увели трех коней!
   Домка беззвучно вошла в сени. Проходя в горницу, скинула крюк с повалуши, где спали помещики. Мимоходом распахнула пустой чулан, в нем еще недавно висела одежда гостей. Прошла в спальню боярина, убрала свою брачную постель; убирая, крестилась, вытащив сунутый под подушку тельный крестик. «Без венца спала… Господи, прости рабу Домну!»
   Убрав постель, спрятала за тайную дверь монашескую одежду Сеньки, сама переоделась в черное, села на лавку близ стола воеводы. Хотела задремать и вздрогнула:
   «А ковши? Ендова?..»
   Тихо брякнув ковшами, утопила их в ендове и вынесла в горницу, где пировали гости.
   «Дух тяжелой», – подумала она.
   На столе было накидано костей, кусков хлеба и пирогов. Скатерти залиты вином. Не трогая стола, подняла и опрокинула кресло воеводы на спинку. Оглядев горницу, потушила вонявшие гарью лампадки иконостаса. Придя в спальню, села там, но ее беспокойство не улеглось: встала, крадучись сходила в сени, принесла топор, кинула у дверей. Теперь она знала – сделано все, но задремать ей не пришлось.
   По двору, ругаясь, стали бродить похмельные стрельцы. Кто-то подымался на крыльцо, вошел в сени… постоял, затем в горницу…
   Домка ждала, долго не шел, потом робко перешел по коврам, тихо и неровно ступая, открыл дверь в спальню, согнувшись, желтея лысиной, пролез в низкую дверь…
   Домка увидала богорадного.
   – Матвевна, с повинной я к отцу нашему…
   С окаменевшим, бледным лицом Домка поднялась с лавки, зашаталась, оперлась о стену, сказала:
   – Дедушко, беда… твои разбойники сидельцы схитили отца нашего воеводу… забрали оружие… забрали одежу помещиков, коней ихних… лезли сюда – я топором отбивалась, штоб не грабили дом… вишь, вот этим… Спалить хотели… Пуще всех был Гришка, он заводчик всему, а воевода его расковал, колодник служил воеводе за подьячего и вот… гляди, што изошло!..
   – Великое горе, Матвевна! И я, старой черт, того Гришку не раз спущал по городу… чаял: воевода расковал да берет его в ездовые – беды нет… И тихой был, покладистой до прошлой ночи… Ночью же… и ведь ты привела ко мне чернеца?
   – Я, дедушко, в том вина моя… не узнала разбойника…
   – Где узнать, Матвевна? Я и то, уж на што глаз мой зёрок, покуда не заговорил со мной угрозно, не узнал…
   – Вот, вот, дедушко… говорит книжным говором, молитвы чтет, мекала – монах…
   – И вот он какой монах! Ой, беда!.. Зашли мы с десятником, я к старцам, а они того десятника, будто кочета, зарезали, аж не пикнул… Ой, беда нам!.. Гуляли, пили и воеводу упустили…
   – Куда я нынче без моего благодетеля, сирота, денусь? И как он меня любил! Я, дедушко, коня в утреню оседлала, ездила в догоню… чаяла – не привязан ли где к дереву, – и нет!
   – То опасно, баба, одной ехать – их ведь много, да все оружны! Разбойные люди… как кочета, зарежут… Десятник-то оружной был и, будто младень, сунут за печку тюрьмы…
   – Поди, дедушко, буди помещиков гостей, спят в повалуше… Думать надо, што делать нам.
   – Взбужу! Ума не прикину… што мне, старому черту, будет, не ведаю… ой!
   Богорадной пошел.
   – Погоню собрать, погоню!
   – Ой, Матвевна, собрать-то мало кого можно… у кого рогатина, а у иных и тоя нет. Ужо-ко я помещиков созову…
   «С глупыми старыми легко… а как ужо злые, хитрые наедут, спаси бог!» – подумала Домка.
   – Ивашко Бакланов, да хоша ты и думной дворянин, грамоту и вдолбил себе, а все ж без нас, подьячишек, тебе ни плыть, ни ехать! – ворчал Томилко Уткин, вытирая у порога грязные сапоги о дерюгу. На улице в сумраке он брел грязью – был дождь.
   Размашисто, по-пьяному, молился в большой угол, больше на огонь лампадки, чем на темные безликие образа. Помолясь, высморкался. От лампадок в избе разлит сумрачный свет? и воняло нехорошо. Из прируба вышла толстая баба, по волосам кумачный платок, на плечах серая рубаха и синие лямки от набойчатого сарафана.
   – У, бражник! И где до сей поры шатался? – проворчала она.
   Томилко ответил:
   – Там, Устеха, где надо-о!
   Подьячий подошел к столу в большой угол, вынул из пазухи киндяка, запоясанного тонким ремнем, тетрадь, отмотал с нее шейный плат и плат и тетрадь сунул на стол. Ворчал:
   – Тоже думной… укажет государь, чего исписать… он и-испишет, да начерно… «Начисто перепиши, мне недосуг!» Навалил вот работы в ночь… добро, што хмельным угостил… пили, ели… на его писанье вапницу запрокинули… «Ништо-де, разберешь!» и-и-к, угостил… Закусить пряженины с чесноком, Устеха-а! – заорал, подняв голову, Томилко.
   – Чего, неладной, гортань дерешь?: – Ква-а-су!
   – Принесу! Заедино говори, еще чего?
   – Свету дай! К завтрому указано: «Пиши, Томилко-о!» Баба неповоротливо ушла в прируб. На столе появилась свеча с огнем в подсвечнике с широким дном и деревянная чашка квасу.
   – Пиши… да не воняй гораздо – седни от клопов лавку, где сидишь, щелоком поливала…
   – Лжешь. Воняю не я – солону треску завсе варишь… редьки натрешь, не жрешь, то и воняет…
   В раскрытых дверях баба остановилась:
   – Не пряжениной ли тебя чествовать? Засиделся, вишь, в кабаке… без тебя просители были с посулами да посулы те уехали к другому…
   – Посулы? Мимо не пронесут, вернутся к Томилку;, Эй, квасу, ступа еловая!
   – Зрак не зрит? Щупай! Квас на столе.
   – Добро, поди спи…
   Томилко снял с ремня медную чернильницу, откупорил узкое горлышко, заткнутое гусиным пером, раскрыл тетрадь. Под руку лез плат, столкнул плат под стол. Сел на лавку. Хлебнув из чашки квасу, подтекая бородой и усами, придвинул ближе свечу… задумался, что-то вспомнил, полез рукой за пазуху, выволок затасканный плисовый колпак, обтер конец пера краем колпака и, помакнув снова перо, стал писать: «1668 год, марта в пятнадцатый день, на Вербное воскресенье великий государь ходил в ход за образы к празднику „вход в Иерусалим“, что на рву. А с ним, великим государем, царевич и великий князь Алексий Алексиевич… А вверху оставил государь боярина князь Григорья Сунчюлевича Черкасского да окольничего Федора Васильевича Бутурлина. А как великий государь…»
   – Фу, черт! – залил вапой, как хошь разбери… – Томилка выпил квасу, руку с пером оставил, свободной рукой рукавом утер усы и бороду, «…и сын его царевич…» – Должно, так тут стояло? – «…пошли за вербою с Лобново места в Кремль, и от Лобново ехал на осляти святейший Иоасаф [323 - Иоасаф (ум. в 1672 г.) – патриарх, избранный в 1667 г. после суда над Никоном.], патриарх Московский и всея Русии. А осля вел по конец повода великий государь [324 - А осля вел… великий государь… – «Шествие на осляти», торжественная процессия, совершавшаяся в вербное воскресенье, во время которой царь вел за повод осла, на котором сидел патриарх.] царь Алексий Михайлович, самодержец, и сын его, государь царевич Алексий Алексиевич… Вел осля посередь повода, поблизку за ним государем царевичем, по указу великого государя, боярин князь Никита Иванович Одоевский, а под губу осля вели: патриарш боярин Никифор Михайлов сын Беклемишев… да патриарш казначей. А святейшие вселенские патриархи [325 - Вселенские патриархи. – Для суда над Никоном в Москву прибыли александрийский и антиохийский патриархи.] в ходу не были. Были в то время у себя и как великий государь царь Алексий Михайлович и сын его государев великий князь Алексий Алексиевич шли за образы и святейшие вселенские патриархи в то время смотрили из своих палат и великого государя и царевича осеняли. И великий государь и сын его государев царевич посылали о спасении спрашивать боярина князь Ивана Алексиевича Воротынского…»
   – Святейших кир Паисия папу и патриарха Александрийского да и Макария, патриарха Антиохии и всего Востока, Никон, сказывают, обозвал нищими! – сказал про себя Томилко… Его клонило ко сну. – Нищие и есть! Греки, а шляются у нас да дары емлют… Святейшие, а поди таем жеребятину жрут? Скушно одно, давай испишу другое:
   «Апреля с семнадесятый день на именины царевича и великого князя Симеона Алексиевича великий государь ходил в соборную церковь к обедне, а вверху оставил государь боярина князь Никиту Одоевского Ивановича…»
   – Вот черт, исписать надо Никиту Ивановича, потом Одоевского… И спать клонит! Устеха поди ждет, злитца… Куда ходили они, кое мне дело?.. Ух сосну пойду, ноги стынут… в утре испишу…
   Царь от хождения за вербой и по монастырям, где встречали его ужинами с крепким вином, почувствовал себя нехорошо:
   – Голова свинцом налита и по брюху вьет!
   Велел истопить баню. В баню потребовал рудометда Артемку кровь пустить, но рудометец царский заболел на те дни. Резать себя другому царь не доверил, а приказал парить. Парили царя три раза посменно. Из бани царь прийти не мог – его принесли в кресле. Он разболелся. Пуще разболелся, когда дьяк вычитал ему вести со всех концов Русии Великия, Малыя и Белыя…
   Из Ярославля дошло:
   «Тюремные сидельцы забунтовали, избрали атаманом какого-то Гришку, с тюрьмы сошли и воеводу Бутурлина с собой взяли, а на бегу, должно, боярина и кончили…»
   С Украины вести еще хуже:
   «Ивашко Брюховецкий гетман изменил, и тебя, великого государя, место дался султану турскому… Вор Петруха Дорошенко да с черкасы из-за порогов, да с ордой Крымской с боем отбил от Котельвы наши войска с князем и воеводой Григорием Григорьевичем Ромодановским и князь Григорий Григорьевич с боем же ушел до Путивля, сел в осаду, осадный в товарищах ему Василий княж Борятинской… Под Путивлем место чисто. Орда ушла в Крым.
   У Гайворона нашу государеву рать разгромили татары в пути и воеводу, сына Ромодановского, княжича Андрея увели в полон в Крым [326 - …сына Ромодановского, княжича Андрея увели в полон с Крым. – Сын Г. Г. Ромодановского Андрей в 1668 г. был захвачен в плен татарами и отпущен лишь в 1681 г.]…»
   – Не чти боле, дьяк, хватит и этого…
   Царь слабо махнул рукой. Дьяк поклонился, собрал на столе бумаги, пошел. Царь прибавил:
   – Пиши князь Григорью… с Путивля гонил бы до меня не медля часу… «Сам-де государь хочет знать об Украине правду…» За себя в осадных пусть оставит Борятинского.
   – Исполнено будет, великий государь…
   – Грамоту с гонцом шли спешно!
   Дьяк ушел, а царь, катаясь по кровати, крестился и, охая, говорил:
   – Встать мочи нет… лежать времени нет… К Ильинишне моей надо сходить – и не могу… надо к ей, тоже недужна… Женили… боярство дали брюхатому черту [327 - Женили… боярство дали брюхатому черту… – В 1665 г. И. Брюховецкий был пожалован в бояре, получил большие вотчины и двор в Москве, тогда же его женили на княжне Долгорукой.], он нас женил на измене… Ох, что из того изойдет? Воевод побьют…
   Вошел постельничий Полтев тихо, как кошка, и тихо спросил: – Угодно ли чего великому государю?
   – Мне угодно? Зажги, Федор, водолеи… лампады образные погаси, фитили зажми – масло гретое воняет…
   В спальне у образов замигали свечи, стало сумрачнее… На дне чашеобразных паникадил тусклым золотом светилась вода. По образам от дорогих каменьев в узорчатых окладах – изумрудов и яхонтов – задвигались цветные лучи и круги. Постельничий незаметно исчез. Царь задремал…
   Дни шли… Сегодня на царских сенях вверху отпели заутреню. Боярин Никита Одоевский тихо, как и постельничий, прошел к царской спальне. Открыв беззвучно тяжелую дверь, просунул голову. Царь, сидя на постели, молился, читал «канон великий» Андрея Критского [328 - Андрей Критский (VIII в.) – грек, создатель наиболее ранних церковных гимнов (канонов).]. Боярин дожидался, когда царь кончит слова молитвы.
   – «Откуду начнут плакати окаянного моего жития деяний, кое ли положу начало, Христе, нынешнему рыданию?..» Прервав молитву, спросил: – Чего Иванычу?
   Боярин, шурша парчой ферязи, пролез к порогу спальни, запер дверь, поклонился:
   – Великий государь, Ромодановского воеводу князя Григорья призывал ли?
   – Гонец посылан за ним – жду. Одоевского сменил Ромодановский.
   Князь и воевода, войдя, поясным поклоном отдал честь царю и о здоровье наведался.
   – Садись ближе, князь Григорий… Здоровье наше от твоих вестей, даст бог, лучше.
   Ромодановский сел, подобрав полы станового кафтана.
   Боевая служба и десять лет много изменили князя с тех пор, как он лукаво доводил Никону царское повеление: «Не писаться на грамотах великим государем», и о том, что «трапеза с царем Теймуразом грузинским обойдется и без поповского чина». Когда-то короткие, толстые ноги боярина теперь стали гораздо тоньше, казались длиннее. Русая окладистая борода разрослась за уши, в ней клочьями проступила седина. Брови нависли, полное лицо осунулось, и лоб изрезали морщины.
   – По указу твоему, великий государь, в осадных воеводах на Путивле стоит князь Василий Борятинский да дьяк Мономахов, у дел же…
   – То все так, вот Брюховецкий вор! Сколько он нам пакости учинил!..
   – Вор… ворон! Того ворона, великий государь, заклевал другой…
   – Ой, как же так, князь?
   – Когда Брюховецкой собрал свою изменничью раду в Гадяче с полковниками, такими же ворами, на раде той порешили всех наших воевод выбить с Украины… С того часу, великий государь, зачали нас теснить, а где и побивать смертно – в Прилуке, Миргороде, в Батурине воевод похватали, чернцов пожгли. Тут же Иващко, вор, собрал и наладил посланцов в Крым, Гришку Гамалею [329 - Григорий Михайлович Гамалея – лубенский полковник. В 1655 г. освободил от поляков г. Корсунь, в 1664 г., руководя передовым отрядом Брюховецкого, взял Черкассы. В 1669. г. перешел на сторону гетмана Правобережной Украины Дорошенко и в его войсках не раз грабил Малороссию.] с товарищи, звать орду на нас и его, Брюховецкого, дать султану в подданство…
   – Пес поганой!
   – В ту же пору Петруха Дорошенко своих послал туда же – звать орду на нас… в подданство он дался раньше. Помыслил Дорошенко, что Брюховецкой помешка ему стать гетманом обеих сторон Днепра, да и султана опасался: он-де поставит Брюховецкого над ним, Петрухой… Сговорил казацкую голытьбу, великий государь, и она, когда Брюховецкой ехал на Котельву, в недоезде Опушного за семь верст в степи и порешила Брюховецкого – куски тела собрали, чтоб их похоронить в Гадяче…
   Царь перекрестился:
   – Так-то ворон ворона заклевал!
   – Вот так, великий государь! Скарб Брюховецкого с женкой его Петруха велел отпустить в Чигирин…
   – Добро, добро!
   – И то добро, великий государь, что остался один ворон! Лют тот ворон и на мясо человеческое падок, но и его конец зрим…
   Царь снова перекрестился:
   – Придет ему конец, князь Григорий, и дай бог скорее!
   – Я гляжу и вижу, великий государь, что когда в подданство султану Дорошенко дался, за то многие украинцы ропотят, а иные и изменником называют… Бусурманы люты к православным, немало церквей, где турчин был, стали мечетями… татарва грабит да в полон уводит людей, не глядит, что союзны…
   – Вот, вот…
   – Такое уж давно началось… тлеет, а коли тлеет, то огонь недалече… а тут мы…
   – Надо изготовить грамоту, князь Григорий: «Так как вы люди православные, с нами одной веры, то изберите себе гетмана православного, кой бы опасал и вас, и веру православную, и народ украинский от изменников поганых… От нас же, великого государя, будут вам льготы и воинская защита…» Дальше приписать мочно: «Поборов с вас брать не будем и воеводам нашим укажем не вступаться в ваши дела!»
   – Такая грамота, великий государь, будет к месту и ко времени… Они, прослышал я, подговаривают в гетманы Демку Многогрешного. [330 - Многогрешный Демьян Игнатович (ум. после 1696 г.) – активный участник Освободительной войны украинского народа 1648–1654 гг. Гетман Левобережной Украины после Брюховецкого. В 1672 г. обвинен в тайных сношениях с Турцией, арестован, сослан в Иркутск, где содержался до 1688 г. В 1696 г. постригся в монахи.]
   – Ну, и сказка вся! Упорных брать ко кресту, над изменниками чинить промысел и всячески промышлять. Шлю нынче воеводой в Брянск Григория князя Куракина, в товарищах ему даю Григория другого – Козловского… он воеводой на Вятке, а туда по него послано… вторым товарищем князь Петр Хованской… – Царь зажмурился, потом, помолчав, сказал: – Эти мне Хованские поперек горла стоят!.. Старик Иван пришел за сына просить и бил челом: «Моему-де сыну с Куракиным невместно [331 - …«Моему-де сыну с Куракиным невместно!» – Речь идет о местническом споре Хованских с Куракиными: отказ Хованского служить под начальством Куракина на основании своей большей знатности. Местничество удалось окончательно уничтожить лишь в 1682 г.]!» А Петруха по отцу такой же бык – уперся! Ну, я старика Тараруя посадил в тюрьму, сын – сдался – сказался больной, но едет…
   – В воинском деле, великий государь, без мест надо… место – поруха всему…
   – Так, князь Григорий! С, тобой Петруха ехать готов и болезни не имет, а я указал: «До Ромодановского князя Григорья тебе, Хованскому, дела нет!»
   – За местничество в войну тюрьмой казнить.
   – Так, Григорий-князь! И мы Украину Григориями подопрем: ты – Григорий, Григорий-князь Куракин, Козловский – Григорий, ну вот Андреям у нас каково?
   Ромодановский опустил голову:
   – Андрюшку, великий государь, надо выкупить, а хватит ли на то моего кошта, не ведаю».
   – Скоро надо выкупить. Слышал я, да и ты знаешь, – у поганых в Бакчи-Сарае есть каменной город на горе-всех полонянников туда отводят… держат в каменной тюрьме, и чуть удумают лихо, то свергают вниз… Гора, на коей город стоит, сказали мне, высотой полтораста саженей…
   – За Андрюшку душой болею, великий государь! Горяч, споровать любит… от горячки в полон сел – рубился в первых рядах.
   – С Путивля туда, не мешкав, оборотишь – шли в Орду. Торгуйся не гораздо… надо князенька твоего у поганых купить, деньги дам.
   Ромодановский встал и низко поклонился:
   – Благодарствую, великий государь!
   – Тебе, князь Григорий, я несказанно благодарен, что довел о делах – и ворога убрали, и то, что за веру Украина изгонит врагов, будет наша… Эх, выпить бы нам по-старому, только дохтур Коллинс упрямо велит отдохнуть…
   От хороших вестей царь почувствовал, что ожил, он задвигался на постели, спустил вниз отечные ноги. Боярин, кряхтя, нагнулся, помог царю надеть меховые чедыги.
   – Дела наши больших сил и рук просят! В Ярославле воевода сгинул… Старик своевольной, но старика любил я, жаловал золотной шубой, кубком и соболями, как из Запорог вернулся… Сгинул, а о том молчать! Баклановскому [332 - Баклановский Иван Иванович (нач. XVII в. – 1680) – боярин, воевода, управлял приказами Пушкарским и Большой казны.] и тому не укажу писать в дворцовых сказках. Пошлю на воеводство сына… Был Бутурлин и стал Бутурлин, пущай отцову неразбериху и своевольство крепкой управой покроет… Унковской с Царицына давно доводил, что-де «многи воры со Стенькой Разиным мимо Царицына прошли и мы по ним из пушек били», а воры целехоньки в Царицын вошли. Пошто воеводу не увели с собой – не пойму?.. Шарпали хлеб, забрали оружие, снасть кузнечную и ту взяли… Из Астрахани вышел воевода Беклемишев воров перенять – стрельцы ворам струги отдали, сами перешли к ворам и воеводу плетьми секли. «Куда пошли?» – пишем мы, а нам Унковской ответно пишет: «Должно, на Яик! Яицкие-де их ждали…»
   – Смирим Украину, великий государь, волжских воров – глазом моргнуть – кончим!
   – Когда еще, князь Григорий, смирим! Пожар идет вширь… Далеко пошто ходить – под боком у меня делается такое: царица Марья Морозову Федоску стеной ограждает… раскольница упорна, умом тронулась с Аввакумовых писем… баба дикая, плетей ждет, и без плетей, дыбы с ней не кончится… Аввакумко в ереси своей окоростовел – письма шлет с Пустозерска… Его письмоношей я указал имать, пытать, и в том мало успели…


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное