Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 48 из 65)

скачать книгу бесплатно

   – Не ведаю вины, а с меня сыщут… Дай бог, штоб нонешной пир нам кнута на спину не припас…
   Сенька медленно подошел.
   – Тут кто черной с дубиной?
   – Аз иеромонах смиренной… Не дубина, сын мой, – посох… обитель благословила им…
   – Я не благословляю? Ставь к стене. Пошто идешь?
   – Его, дедушка, веду я… У тебя старцы есть, так один лежит при конце живота… Сказали…
   – Утром зрел – и будто оба целы были.
   – А заодно довести пришла… проведала я через холопов – из тюрьмы старцев с подоконья лаз роют!
   – Ой, Матвевна, такое статошно… погнило с окон, и окна вросли. Думал уж я… Пойти глянуть неотложно… Огню надо. Э-эй, власть, неси-ко свет да ходи со мной и ты, оружной, эй!
   – Слышу!
   С зажженным факелом в левой руке, с пистолетом в правой из распахнутых дверей караульной избы вышел стрелецкий десятник. Поблескивая выпуклыми глазами, тряся бородой, громко и сердито говорил:
   – Сменить тебя надо! Стар ты – не назришь своих слуг и грозы на них, не держишь. Меня задержали дела в приказной избе, а ты распустил всех и не ведаешь, кой черт опоил весь караул? Своих в бока пинал – не встают, а твои с ног валятца.
   – Воевода, робятко, сказывают, указал пить!
   – Воруют! Лгут!.. Пошто идешь в тюрьму, патрахель?
   – Старца напутствовать… лежит – позвали. – Дай, богорадной, я отопру!
   – А не, робятко, сам я с ключами… сам!
   – Хорошо, сидельцы смирны, а то бы городовых стрельцов звать пришлось…
   Богорадной отпер тюрьму.
   – Идем… они меня знают, завее один хожу! Домка сказала:
   – Так, дедушко, проведай ладом, мне потом скажи, а я пойду.
   – Поди, баба, мы без тебя…
   Когда Домка ушла, десятник поглядел ей вслед:
   – Кругом шиши… Людишки што ни день шатки… воевода свое думает и не бережетца… Я бы и эту воеводину слугу нынче припек, уж не она ли заводчица?
   – Гляди под ноги, служилой, порог худой… Она у воеводы первая, зря клеплешь…
   – Пущай первая… а как завтра здынетца воевода, идем к ему да кого надо возьмем на пытку!
   – Свети-ко! Сенцы погнили, мост дырявой…
   – Знаю, у него палачей нет, так я из стрельцов подберу. Заводчика, хто опоил службу, сыскать надо!..
   – Дай огню! Еще замок да замет сымем…
   В тюрьму вошли трое – Сенька впереди, богорадной за ним и третьим в шапке с заломленным шлыком, с огнем в руке десятник. Десятник, нахмурясь, водил глазами по сумрачным лицам сидельцев, кричал, тряся бородой и поблескивая дулом пистолета:
   – Прочь от дверей! Чего сгрудились?! Сесть на лавку, стрелю-у!
   Тюремные сидельцы покорно попятились в сумрак избы.
   Медленно прошли большую избу.
Стрелец не давал сзади идти ни Сеньке, ни богорадному. Он держал наготове пистолет, а за кушаком у него торчали еще два. Богорадной вывернулся из-за Сеньки, открыл дверку в тюрьму старцев и бойко шагнул на огонек церковной свечки.
   Десятник, отстранив Сеньку, занес ногу шагнуть, но Сенька дернул Кирилку за полу рядна. Кирилка крепко взял за локоть десятника: «Остойся, власть!» – другой рукой припер дверь к старцам.
   – Дам те хватать!
   Стрелец скользнул пальцем по курку, но выстрелить не успел. В руке Сеньки из-под мантии сверкнул нож.
   – О-о-и-й!
   – Душу твою, баран! – сказал Кирилка, он быстро и ловко придержал за локоть падающего десятника. Переменив руку с локтя на воротник, вынул из ослабевшей руки факел, осветив близко лицо убитого. Пистолет десятника стукнул о пол. Сенька вынул нож из убитого, воткнутый по рукоятку в спину с левой стороны. Когда вынимал нож, то по телу убитого коротко прошли судороги. Кровью марало пол и кафтан стрельца.
   – Бери факел!
   Сенька принял огонь. Кирилка поднял теплого десятника, марая руки, сунул между печью и стеной на нары.
   – Я вовремя встал с места, теперь ты отдохни тут же! Богорадной сторож в избе старцев заботливо ползал под лавками; ощупав пол и окна, встав на ноги, сказал громко:
   – Слух облыжной! – Хмурясь, подошел к столу, у которого Лазарко дремал, а старовер читал Библию, накинулся на старовера – Ты, неладной, пошто монахов вабишь в тюрьму?
   – Батюшко богорадной, ни он, ни я не звали сюда никого… Гришка и тот ушел от нас…
   – Не путай! Гришка живет с вами, а где он? Беспременно должен быть к отдаче часов…
   – Должно, опять его к воеводе взяли.
   – Пошто к воеводе? А там, в большей тюрьме, у сидельцев нет ли?
   – Може, есть… к нам не бывал…
   – Все лгут… не устройство… пьянство… ох, худо…
   Выйдя в большую избу тюрьмы, богорадной увидал непорядок: десятника нет, вместо него с факелом стоит монах. Первая мысль старшего сторожа была закричать. Он сурово сжал губы, начальнически нахмурился и вдруг понял все: за печью на нарах увидал ноги стрельца в знакомых ему сапогах. Богорадной вспотел и начал дрожать. Поглядел на монаха прямо, шатаясь на ногах, нагнулся в сторону, оглядел сбоку, подумал: «Ужели ён?»
   – Старик! – сказал Сенька. «Ён, господи… ён!»
   В монашеском одеянии, при огне и вглядываясь, богорадной сразу не мог узнать Сеньку, потому что Кирилка до прихода сторожа тонким слоем сажи намазал лицо Сеньки:
   – Чернец должен быть черным!
   – Господи, спаси и сохрани… – шептал струсивший богорадной, не смея двинуться дальше дверей, видя перед собой пистолет и лужу крови.
   Сенька, помолчав, продолжал:
   – Ты не будешь убит, старик! Свяжем, кинем в сторожевую избу, в утре выпустят…
   – Помаялись с ним, надо бы и с этим кончить, атаман, – сказал Кирилка, поднимая с пола пистолет стрельца.
   Богорадной заплакал навзрыд:
   – Робятушки… не я обижал вас – служба моя… Не отвечая Кирилке, Сенька заговорил:
   – Стрелец говорил, старик, грозил воеводиной холопке Домке: «Она-де заводчица!» Я кандальник, но человек прямой.
   Я, Гришка, заводчик всему! По моему наказу холопи схитили из подклетов вино, напоили твоих и стрельцов тоже… Домку не марай, когда наедут власти и тебя спросят!
   – Так и скажу, робятушки! Ведаю – не Матвевна тут заводчица… только воевода, ён жестокой – на пытку возьмет, и за вас в ответе стану…
   – Ведай – воевода на пиру опился смертно… мертвый с тебя не сыщет.
   – Ой, што ты, Гриш… Григорей, не брусишь?
   – Верь, говорю правду.
   – Уж коли правда, Так царствие ему небесное!.. – Старик, крестясь, заблестел лысиной.
   – Пущай ему хоть водяное царство, не жаль! Сказ мой такой: не марай Домку, она невинна…
   – Пошто марать? Грех душе оговор невинной чинить… а потюремщики, я чай, все разбредутца?
   – Старцы немощны бежать… тебе останутся… Ну, иди! Богорадного, подхватив, вывели из тюрьмы, связав руки, ввели в сторожевую избу.
   – Ключи где? – спросил Кирилка.
   – В кафтане, робятко, в кармане… тут! Руки, вишь… Вынимая из кармана богорадного ключи, Кирилка сказал:
   – Атаман убивать не указал, а таже и рот конопатить, молчи и помни наказ: оговоришь Домку – убьем!
   – Да я што, без креста, што ли?
   Ушли. На сторожевую избу навесили замок и ключи в нем оставили.
   В караульной Сеньки не было – он ждал Кирилку. Когда Кирилка вернулся в тюрьму, Сенька сказал тюремным сидельцам:
   – Выходите все! Не топчитесь, тихо… будьте на дворе. Кирилл раздаст оружье, платье потом…
   Сенька сказал Кирилке, когда вышли последние:
   – Кирилл, во двор воеводский не впущать и никого со двора не спущать. Холопи, бабы, девки в дворе штоб в своих избах сидели… кой высунетца – бей по роже! Идем!
   – А где оружье?
   – Близ, где стрельцы спят, в углу у хмельника… иное наверху у Домки.
   Выходя, топча гнилой пол сеней, Кирилка ворчал:
   – Скупой воевода, не чинил! Сгнила тюрьма… Новой новую состроит…
   Сенька думал свое, оставляя тюремный двор; идя, постукивая посохом, наказывал Кирилке:
   – У входа на лестницу в горницу воеводы к сходням крыльца на ту и другую сторону поставь бойких людей с топорами… кого сшибут с крыльца вниз – кончай!
   – Будет справлено, атаман! Кирилка остался во дворе, а Сенька пошел за ворота воеводского дома, там у сараев сбил замки. В них томились мужики, пригнанные к воеводе на правеж.
   – Выходи, страдники!
   Мужики не бойко выходили, крестились. Озирались в сумраке на черную фигуру большого монаха:
   – Нам ба, отче святый, хлебца…
   – Ноги не держат!
   – Лапти и те просторны на ногах!
   – Воевода кормил худче тюрьмы – кус хлеба, ковш воды на день…
   – И тот ма-а-ха-нькой кус-от!
   Сенька поднял посох, указал в сторону старого города:
   – Вот, глядите, многи огни в окошках.
   – Зрим, то харчевая воеводина изба!
   – Туда подите, требуйте пить и есть!
   – А как нам за то воевода?
   – Седни у воеводы пир. На радостях указал вас отпустить, а чтоб не голодно было идти по домам, велел зайти в его харчевую поужинать!
   – Вот ему спасибо-о!
   – Добро нам, братцы!
   – Придете, а кто будет поперечить вам, того бейте! Кто зачнет грозить – и убить не грех… бейте, а говорите: «Воевода указал пить и есть!» Слушайте еще наказ воеводы.
   – Ну, ну, отче, сказывай!
   – Воевода указал: как вернетесь домой, перебейте насмерть всех приказчиков и старост! Помещики зачнут грозить вам – бейте помещиков: «Наместник и воевода нам-де указал, а вы перечите!»
   – Чудно нам, што говоришь ты, святой отец!
   – Чернец, братцы, правду говорит, и мы ту правду сполним!
   – На харчевой двор пусты не идите, берите по колу в руки…
   – Дело привышное мужику с колом иттить… возьмем, отец!
   Сенька проводил глазами голодную сумрачную толпу, шлепающую по грязи лаптями. Толпа брела густо и дружно, а когда утонула в тумане, он вернулся во двор.
   Домка зажгла на окне сеней свечу. Окно воеводских сеней было маленькое, глубокое, слюда в оконце тусклая. Свечу Домка поставила в глубь окна, на окно из сеней привесила тонкую синюю завесу. Огонь мутно, чуть-чуть светил, и лиц человеческих в сенях, будто во сне, нельзя было разобрать. Сама она спряталась в чулан близ выходной лестницы.
   В щель дверей она прислушивалась, и если пьяный гость выбредал в сени, Домка, шагая тихо валяными улядями, подходила сзади, хватала гостя за шиворот одной рукой, другой открывала дверь в повалушу, толкала туда гостя. Гость падал на мягкое, на бумажники, и засыпал. Бумажниками был закидан весь пол в повалуше.
   Среди помещиков, приехавших на пир к воеводе, один был лакомый на пиры и боязливый. Воеводе он не верил, боялся его, а по дороге и других настраивал: «Не верить воеводе, не пить до ума помрачения, пуще же не ночевать в воеводском доме». Соседи, которых уговаривал помещик за столом, скоро забыли уговор не пить и напились крепко. Помещик был малого роста, широкоплечий, с большой русой бородой. Когда подносили ему вина или водки, он, поглаживая свою пышную бороду, говорил:
   – Прощение старику! Я бы пил, да бороду марать не люблю… бороду! А дайте-ка мне меду…
   Домка смекнула и меду принесла крепкого. Помещик чувствовал крепость меда, огляделся за столом, увидал – поредел стол: «выходят?» – поглядел в конец стола: сам хозяин сидит, дремлет в кресле, тогда он решил: «не обидитца!» – встал, боднул головой и рыгнул. Ноги худо держали. Побрел на огоньки, забрел в иконостас, перекрестился было и блевал, а когда перестало тянуть нутро – ему полегчало, он протрезвился и заметил в стороне дверь. Проходя мимо пиршественного стола, к нему с ковшом меду в руке услужливо подошел дворецкий:
   – Освежись, боярин!
   – Не тот чин потчуешь, старик, не боярин я, всего лишь дворянин, прозвище Дубецкой, сын Иванов…
   – Поди, коли так, проветрись, батюшко!
   – Иду, старик, во двор, коня назрить – потому неровен путь, а место у вас темное…
   Пошто, батюшко?
   – Да, вишь, скажу тебе… тебе только-о… случаетца, у печи блины пекут, а за печью ножи точат…
   – Не сумлись, батюшко, нынче воевода добер, были грехи да кончены… нынче не по-старому… Лошадку все ж наведай… порядно во дворе назри, а чуть што – ты на лошадку да за ворота и кличь караул…
   – Пошто, старик?
   – Вишь, скажу… Домка ушла, брашно занес поваренок и мне доводил: сторожа, стрельцы бражничают, а многи-де и спят!
   – Слышу, старик! Они оба вышли в сени.
   – Я бы сам постановил порядок, да от стола уттить не можно – воевода кликнет, а к услугам никого, и поваренка спустил.
   – Так я наведу порядок, старик, на-а-веду!
   – Вишь, какой это порядок? Сени сумрачны, лестница и того хуже… оступишься, голову убить мочно – лестница крутая… Тут ступенька, батюшко, да щупай стену, держись за ее…
   Домка беззвучно шагнула, подняла могучие кулаки. Оба – помещик и дворецкий – полетели вниз от удара в спину.
   Домка прислушалась: как там внизу?
   Голоса не было, но хрустнули кости. Еще слышала, как кто-то рубил по мягкому, потом услыхала чей-то незнакомый голос:
   – Стой тут! Гляди других: кто сверху пал – кончай.
   – Не пропущу, Кирилушко!
   Домка сошла в пол-лестницы, сказала громко чужое ей имя:
   – Кирилл!
   – Хто зовет меня? – Я, Домка!
   – Иду-у!
   – Иди, веди своих по одному вверх…
   – Чую тебя, иду!
   На крыльцо поднялись двое: очень высокий человек и с ним маленький, юркий. Домка ввела их в сени, откинула на окне занавеску, взяла свечу и указала на дверь:
   – Тут в повалуше спят помещики, прикажи своим по два, по три приходить туда, скидать свое платье в угол, помещичье снимать и надевать…
   – Понял…
   – Уходя, забери из сеней с лавки барское оружие. Раздай своим. Рубахи, портки, кафтаны, однорядки вот тут, в чулане. Кто оделся, пусть идет на пир к воеводе и садится за стол, пьет, ест молча…
   – Все смыслю – сам оболокусь да поем и чего изопью… Домка, беззвучно шагая, пошла, но вернулась, спросила Кирилку:
   – Богррадной убит?
   – Не, Домна, атаман указал связать, бит един лишь десятник стрелец…
   – Делай! Домка ушла.
   Кирилка обернулся к своему; – Ты в тюрьме скарлатной кафтан просил – нынче получишь!
   – В ем я проберусь за рубеж, стану архиереем у раскольников…
   – Делай, как умеешь… Только они тебя посадят на рыбу, иной еды не дадут…
   – Ой, Кирилушко, пошто так?
   – Архиереи у них постятца много… Поди вниз, зови наших!
   Воевода, упившись вина, привычно всхрапывал в кресле… Его кто-то потряс за плечо. Он открыл сонные глаза, увидал перед собой монаха в черном… Мутными глазами старик силился оглядеть гостей… успокоился: «Все на месте и мне бы спать…»
   За столом пируют соседи помещики… Молча пируют, будто вино и брашно многое их лишило языка и голоса…
   Перед воеводой монах с молитвой надевает на правую руку нарукавник с крестами, и слышит воевода божественное: «Десница твоя, господи, прославися в крепости!»
   – Так, так, стихарь… церковник – как и подобает за пиром у воеводы… за столом… так!
   Черный перед ним развернул белую бумагу… откуда-то появилась чернильница. Сует перо в руку воеводе:
   – Подпись надобна твоя, наместник… Сие неотложно, во имя господа и великого государя… Имя твое оберечь от врагов и поклепцов…
   – Имя мое? Да, враги, поклепцы, знаю… Чего писать, патрахель черна? Чего? Господи, согрешаю, хулю монаший чин… раба твоего…
   – «Перечневую роспись» подпиши! Дьяки велят, пригнали с Москвы, требуют…
   – Ох, нет ее, нет…
   – Есть, все на месте… едино лишь подпиши…
   – Пишу спотыкчато… зрак не зрит… ум смутен…
   – Пиши, руку твою поддержу… пиши.
   Обрадовался воевода. Монах водил его руку с пером по бумаге, спрашивал:
   – Како выводишь букву «мыслете», а како букву «твердо»? «Аз» како изгибаешь?
   Воевода упрямо стремился одолеть и сон и хмель, чтоб написать по-хорошему:
   – Так вывожу! Вот так «зело» и «земля».
   – Еще напиши: «А сидел у сей духовной замест отца моего духовного Саввы протопопа иеромонах Солотчинского монастыря смиренный отец Иеремия, а послуси были…»
   – Пишу и плутаю, вираю – духовной? Не духовную завещаю – «перечневую роспись» подписую… вишь, помню?
   – Пиши, то все равно! «…а послуси были…» «…а послуси были…» – написал воевода.
   – Ну, все едино… спать мне… Эй, Домка!
   – Домка придет! Еще попируем… пей!
   Воеводе поднесли ковш хмельного меду, он выпил и скоро вновь захрапел.


   Когда вынесли из дома сонного воеводу, укутанного с головой в одеяло, кто-то сказал:
   – Седлайте коней! И еще голос человека в черном:
   – Кирилл, отъедете берегом и не близко города, свезете доброго старика на Волгу… на ширину! В мешок камней… Неотложно сделать, пока не истекла ночь!
   – Все ладно скроено, атаман, добрых людей прятать умеем. Волга примет!
   Приторочив узел с воеводой, вся ватага, а с ней, среди тюремных беглецов, двенадцать воеводских холопов, двинулась берегом Волги искать атамана Разина.
   Когда ватага объезжала старый город, он гудел набатом. Лаяли и выли собаки, стучали колотушки сторожей: в городе был пожар – горел между старым и рубленым городом воеводин харчевой двор. Люди копошились в улицах и переулках, брякали ведрами, стучали ушатами, кричали:
   – Мужики-и!
   – Откель мужики-то?
   – Правежники воеводины – спустил их!
   – Накормили, напоили дьяволов, да водки дали мало… за то и запалили!..
   – Сказывал я своим – быть беде городу-у! Монах черной прошел на воеводин двор…
   – Видали того… Пошто тут монах! Мужики запали-и-ли…
   – Вишь, гляньте, люди, воевода опять своих грабежников наладил куда.
   – Глаз нет – то не воеводина ватага…
   – Чья же?
   – В скарлатных кафтанах многи да с пистолями – то помещики отгуляли у воеводы!
   – И впрямь не воеводины!
   – Берегом, все берегом забирают…
   – Люди-и… буде вам! Идите на пожар…
   – И-и-де-м!
   В горнице воеводиной при свете лампады у образа Спаса и царского портрета над столом, теперь без хозяина оставленной, сидела Домка, опустив на бархатный саян, на колени, могучие руки. Голова склонена на грудь.
   В горницу в узкую дверь пролез Сенька в монашьем платье.
   – Все ладно, Домна, – сказал он, садясь с ней рядом на лавку.
   Домка, не подымая головы, сказала:
   – Сидит в потемках! Мои руки топырились: «Задушу богорадного!» Ушла – так мекала, без меня сделают… перво сторожа кончить, а там и стрельца! – Она подняла голову, хмуро взглянула боком на Сеньку. Сенька молчал. Она продолжала; – Вы же, сказали мне – десятника убрали, пошто же богорадной цел, пошто?
   – Богорадного, баба, убить – тебе же лихо сделать! – ответил Сенька. Помолчал, и Домка молчала. Сенька прибавил: – Наедут власти, кто же за тебя станет? Богорадного первого призовут… Я бы стрельца убил, не вводя в тюрьму, но тогда пало бы пятно на тебя… богорадной ведь знал – ты привела меня!
   – Вот за то и убить его!
   – Богорадной упрям, он зачнет говорить властям: не она-де опоила стрельцов и сторожей, а я заводчик всему! Холопьи женки тебя не любят, могут оговорить… поваренок видок есть… Богорадного показ-все покроет! Тоже знает он, что меня воевода из тюрьмы спущал на грабеж и по городу… Его показ – дороже его смерти! Ведомо ему и то – воевода верил тебе да богорадному…
   – Да?.. Ой, Семка, ведь правда твоя!..
   Сенька вынул из пазухи сверток, передал Домке.
   – Вот бумага… на ней писана твоя и иным холопам отпускная с подписом воеводы. А где письмо, кое писал я воеводе на скамье окованный?
   Домка улыбнулась:
   – Это то, что писано в ночь, когда мы дрались с тобой?
   – То…
   – В подголовнике у воеводы, видала, он сам чего-то писал в ём… Подголовник в подушках на кровати…
   – Достань…
   Домка привычно разрыла подушки, вытащила плоский конусный ящик, открыла его, достала письмо, подала. Сенька проглядел письмо, свернув, передал Домке:
   – Пускай лежит… оно тоже будет к твоему оправданию…
   – Слышала, нынче за столом сказал: «Дам ее Москве!» – меня, а все же в его крови я замарана…
   – Крови старика не прольют… – А как? Ужели жива оставят?
   – Утопят в Волге…
   Домка перекрестилась. Минуту она сидела с опущенной головой, потом вскочила с лавки:
   – Саян гнетет… упарилась я!
   Она расстегнула узорчатые пуговицы на распашном саяне, кинула саян на лавку, в одной шелковой до пят рубахе с поясом пошла в горницу, где был еще недавно пир, принесла оттуда два ковшика серебряных и ендову меду.
   – Садись на воеводино место к столу, теперь не забранит за то… пей мед! Чай, устал не меньше меня.
   – Дай выпью, и ты пей!
   – Един ковшичек мочно…
   Она налила два ковша до краев, сказала:
   – Ну, кабы бог дал, сошло по добру, как говоришь, и жисть за тебя отдать не жаль…
   Они выпили, не чокнувшись.
   – Еще один, со мной…
   – Не огрузило бы… не все сделано… Крепкой мед… Выпили.
   – Ты скинь это монашье, кафтан наденешь суконной, запасла и сапоги ладные, не тесны будут… шапку с верхом куньим… черное твое спалю в печи.
   – Добро, Домна! Знай, кто бы ни наехал на воеводство, злой к тебе или доброй, оставлю парней глядеть, чтоб лиха тебе не учинили…
   Сенька сбросил с себя мантию, шлем монаший с наплечниками, стихарь и содрал с ног прилипшие стоптанные уляди.
   – Рубаху кинь, в поту вся, оденешь чистую.
   Пока переодевался Сенька, Домка на ковер на пол кинула перину и одеяло, сбросила на лавку пояс, окрутила густые волосы тонким платом. Перекрестилась, легла, сказала ровным, спокойным голосом:


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное