Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 47 из 65)

скачать книгу бесплатно

   – Ежели с бражниками, а вопросят, како и чем благословен, сказуй: «Стихарем и нарукавниками меня-де благословил протопоп церкви Илии-пророка отец Савва». Ныне тот Савва вельми скорбен есте и в послухи на тебя не пойдет… Нарукавники с крестами, а их когда надеют, то возглашают: «Десница твоя, господи, прославися в крепости!» – Сверху мне манатья надобна.
   – И манатью сыщу! Но все оно небасовито, черное.
   – Ништо, дедко! Скуфью к тому черную надо…
   – Черная камилавка монаху потребна, так я тебе монаший шелом сыщу с наплечками, с запонами крылатыми.
   – Добро, старец!
   – Уж коли добро, сынок, то вот те Микола-угодник – нищий я, и за рухледь деньги бы.
   – Сенюшко, какие ему деньги!.. – вскричала Улька. – Кто ж тебя? Он послал с умыслом на харчевой воеводин двор – оттудова в тюрьму берут!
   – Племяшка, ой, сука ты… мы о деле сказываем, а ты поперечишь…
   Сенька пошлепал тяжелой рукой по худой спине старика:
   – Не трусь, старичище, отмщать не буду, а деньги за рухледь получишь… Меня нынче воевода с тюрьмы спущает, расковал – едино лишь ночую с сидельцами…
   – Сатана, прости господи, наш воевода, кого – как: иного и пущает, а там закует, и увезут… Так иду, несу рухледь! – Пономарь встал, ушел.
   Сенька прислушался к шагам старика, помолчав, сказал:
   – Скоро, Уляша, приду проститься! Уйду отсель…
   – Ой, Сенюшко, родной ты мой, сколь вместях жили, любовались, ужели неминучая кинуть меня подошла?
   – Уходить неотложно, инако пытки и казни не миновать… Воевода мое дело все знает. Ну, воевода не страшен, да страшны дьяки – прознали! Я же уйду к атаману Разину на Волгу, там меня им не достать!
   – А мне как?
   – Тихим походом проберись в Москву. Скоро, я чай, на Волге да и кругом будет побито и пожжено… переправить тебя надо от дяди в Тверицкую слободу…
   – Только бы за Волгу переплыть… Тверицкая мне не надобна – уйду к своим, коих «бегунами» прозывают… Уж коли неминучая, так дай налюбоваться на тебя… поплакать над твоей головушкой удалой…
   – День, два, и приду…
   – Ах, а я ждать и глядеть буду! Приди, Сенюшко!..
   – Приду…
   Вошел старик с охапкой платья, пахнущего перегаром водки с примесью запаха ладана.
   – Все тут – манатья, стихарь, орарь да еще шелом монаший и оплечье…
   Сенька примерил на себя, – все подошло, спросил: – А это что за подушка черная с крестами?
   – Наплечник монаший, «параман» именуетца.
   – Ну, парамона на плечах таскать не буду!
   – Параман, сынок, Парамон – имя, оно к стихарю и не подходит.
   – Знаю, потому шутя говорю.
А ты сыщи мне чернил да перо.
   – У причетника все есть! Столбунец бумаги надобен ли?
   – Неси и бумагу! Ульяна пока рухледь приберет, я приду потом, – деньги тебе теперь даст!
   – Ладно, ладно, иду!
   Старик скоро вернулся, принес бумаги, чернил и хорошо очинённое гусиное перо.
   – Песочницы, сынок, не сыскал, писанье пепелком зарой.
   – Ладно и без песочницы!
   Сенька сел к столу ближе, разложил бумагу и крупно, с росчерками, написал: «Во имя отца и сына и святого духа…»
   «Поди-кась… сам потюремщик, а святое имя помнит», подумал пономарь, покрестился, полез на колокольню. Когда взялся за веревки, то отнял руки и еще раз перекрестился: «Голубчики вы мои брякунцы, не чаял вас и увидать больше, да пронес бог грозу мимо…» – И зазвонил. Отзвонив, еще подумал: «С племяшкой помаюсь! Состряпаю, за причетника постою, сведу любиться… пожива тут есть… и не малая пожива… Птичке зерно, а нам каравай хлеба давай – зубы берут!»
   В полдень пономарь отыскал на базаре рыбы той, о которой говорил всегда: «Эта дошла!»
   Рыба воняла в помещении звонаря и в сенцах. В пристройку к Ульке дверь была заперта. Старик, жуя от удовольствия губами, перемыл рыбу, подсолил и посыпал мелко рубленным луком. Когда управился с рыбой, заглянул к Ульке. Увидав ее вдвоем с Сенькой, попятился, запер дверь и ушел со двора…
   Сенька, уходя к Ульке из тюрьмы, прошел в воеводский двор. У ворот стояли два холопа из тех, что были с ними на грабеже.
   – Вы, парни, обещались служить мне…
   – Чего делать для тебя, Григорей? – Помним, от Домки спас!
   – Малую службу вашу надо…
   – Сполним и большую, коли укажешь!
   – Запаситесь лодкой и, как лишь услышите звон к вечерне у Ильи-пророка, будьте на площади сзади поповских дворов у тына… Туда придет женка с сумой на плече, вы ту женку переправьте за Волгу, к дороге на Тверицкую слободу.
   – Лодка будет, Григорей…
   – На площадь придем…
   – Когда вернетесь сюда и ежели Домка попросит вас ей в чем-либо помочь – помогите!
   – И чудной твой приказ, но сполним!
   – Знайте… – Сенька оглянулся кругом, сказал тихо: – Домка теперь за нас!
   – Ведомо нам… Сергуньку с Ивашкой велела расковать, спустить, им наказала: «Во дворе воеводы не живите, а то опять закует!» Стрелецкий десятник нынче пришел в съезжую избу, на городных стрельцов кричал, спрашивал: «Куда закованные сошли?»
   – Десятника того уберем…
   – Ладно, Григорей, поможем!
   – К ночи вернусь!
   Улька горевала… Она плакала, кидалась Сеньке на шею, и от многой кручины по нем с ней началась падучая.
   Улька билась на руках любимого. Сенька не дал ей колотиться о пол, подхватив, держал под простыней.
   После припадка Улька присмирела. Не сразу вспомнила, почему тут сидит ее возлюбленный. Тихо плакала и вдруг сказала:
   – А лучше мне, Сенюшко, утопнуть в Волге. Сенька утешал подругу, как мог:
   – Увидимся… проберись в Москву, к Конону поди в Бронную. Живи у него – жди, приду…
   – Ей-богу придешь, Сенюшко?
   – Приду…
   – Ой, убьют тебя!
   – Не убьют… Уж тогда буду жить и работать для тебя только…
   – Не стану плакать… буду тебя ждать…
   – Работай и жди – приду я…
   – Кои не померли, стариц сыщу… К Морозовой Федосье Прокопьевне буду ходить, ладно?
   – Ладно, Уля, ходи!
   В верхней каморке завозился старик, он скоро полез на колокольню. Сенька прислушался, сказал:
   – В дорогу все есть?
   – А как с узорочьем – тебе-то надо деньги?
   – Бери все себе! Поцелуемся на расставанье… Помни! Радость великая будет, когда в Москве опять…
   – Ой, и радость! Дай еще поцелую. Вот, вот, не забывай меня, родной…
   Улька надевала на плечи суму. Сенька помог. Заметив слезы, строго сказал:
   – Не плачь, Ульяна!
   – Не… не буду! – всхлипывая, ответила она. Шатаясь, пошла из избушки.
   Вверху протяжно, но бойко звонили малые колокола…
   Сенька раздвинул столбы старого тына. Еще раз обнялись, и Улька в прогалину меж столбов пролезла на площадь. К Ульке подошли два парня в серых сукманах:
   – Тебя ли, женка, Григорей указал за Волгу?
   – Ее! – сказал Сенька, задвигая на прежнее место ограду. Парни поклонились Ульке, один снял с ее плеч суму:
   – Дай понесу, ты слабосила…
   Они ушли. Сенька вернулся в построй звонаря. В Улькиной пристройке посидел у стола, склонив тяжелую голову на руки, потом тряхнул кудрями, сказал:
   – Семен, петля еще на вороту…
   Встал, развязал узел, надел стихарь дьяконский, запоясался орарем. Взглянул на свои стоптанные уляди, подумал: «У звонца обутки нет! Ништо, манатья закроет» – и вдруг вспомнил: «А посох? Посоха нет!» – потрогал под лавкой узкую кожаную суму на ремне, заменявшую набедренник, перебрал нужное ему: нож отточенный, пистолет, чернильницу медную. А как перо? – Есть! Нарукавники? – Тут. В тряпице? – Пущай… Посох надобен, а тот черт дует к вечерне!
   Сенька полез на колокольню. Увидал, войдя: на подмостках, перебегая с веревками в руках, двигался и приплясывал тощий старик, мало похожий на того, кто внизу просил не бить.
   Старик на Сеньку метнул зрачками, продолжая вести звон.
   Сенька огляделся, широкой грудью вдохнул прохладный воздух. Далеко поблескивали над лесом главы Спасского монастыря на Которосли-реке, там же близко рыжела каменная стена. Впереди – широкая, разлившаяся, вольная Волга, и на ней черная точка лодки… Грусть кольнула Сеньку, он отвернулся.
   – Видатца ли, Ульяна? Прощай! Перевел взгляд на город.
   Черные и серые домишки с гнилыми крышами в тесовых свежих заплатах казались совсем присевшими к земле… будто нес их кто-то большой, задел шапкой за облако и от холода в лицо споткнулся, рассыпал домишки, они пали кой-куда и кое-как…
   – Эй, старик! – крикнул во весь голос Сенька. Голос заглушал колокола, а прыгающий старик и лица не повернул. – Черт! Эй! Звонишь, будто в Христов день!
   Старик, сжимая тощие губы, делал свое дело.
   Сенька схватил в руку веревку самого большого колокола. Колокол молчал в стороне. Сенька дернул раз, два… Медный могучий гул загудел и поплыл над городом, Волгой и в заволжские равнины. На медный глас ответил издалека Спасский монастырь. Монастырский звонарь как бы спохватился, что тихо звонит… он начал звонить сильнее и сильнее.
   Внизу, в городе, маленькие люди снимали шапки, крестились. Пономарь разом оборвал звон, замахал руками, подбежав, кричал:
   – Сынок, не трожь тое колокол-о-о… Силушки моей нет в его звонить… а люди обыкнут, заставят, и мне службу кинуть. Жить еще лажу-у!
   – Добро, не буду. Ты мне одежду дал, да посоха не припас…
   – Припас, сынок, осон [320 - Осон – посох с железным концом; подобным Иван IV убил сына.] старинной! Как в сенцы зайдешь, ошую чуланчик… в ем и осон стоит в углу…
   – Звони, прощай – больше не приду!
   – Што так? Ай воевода спущает?
   – Спустил… Ухожу от твоих мест!
   – С богом, сынок, с богом!.. Ну, я звоню… Пономарь взялся за веревки, колокола запели.
   – И э-эх, кабы правда! Я тогда племяшку свою за причетника окрутил бы…
   Старик звонил больше, чем надо, а Сенька, одетый монахом, выходил из церковной ограды. Люди, идя в церковь, говорили:
   – Экой монашище… иеромонах, должно?
   – Борода кратка!.. Чин зри в долгой браде…
   Еще не было отдачи дневных часов, а пастухи из-за хмурого дня загоняли скот в пригороды Ярославля. Стадо овец подпасок загнал близ дороги в мелкое болотце, иначе боялся отведать помещичьей шелепуги. По дороге верхом, с шелепугами, плетьми и пистолетами за кушаками, в скарлатных и простых суконных кафтанах проезжали помещики на сытых лошадях. Горожане, на скачущих толпой или одиноко едущих поглядывая из-за углов и полураскрытых дверей, переговаривались, боясь громко кричать:
   – Едут! А поди, многих их ограбил наш Бутурлин?
   – Они и сами глядят того же…
   – Мужики-то у их многи на правеж забраты, раздеты до нитки-и!
   – Тише… учуют – беда!
   – Старосты губные сыск ведут… боятца, как бы чего не было от мужиков помещикам!
   – Ни… боятца пустого… мужик смирен, в кут загнат!
   – Во, во как пошли! Грязь выше хором из-под копыт…
   – Ух, и запируют!
   – Тогда пуще берегись. Купцам лавки беречь надо!
   – Сторожам наказать, штоб не спали, глядели в оба пожога для…
   – Поди ночуют? Спать у воеводы есть где!
   – Все едино опас надо иметь.
   С Волги нагоняло туманы, и с Волги же в туман вливался смольливый дым рыбацких многих огней… Дороги размякли. Кусты и деревья без дождя подтекали и капали. Молодая зелень пушилась от многой влаги – набиралась сил. Сегодня от раннего сумрака лавки, особенно иностранные, раньше закрылись. Городовых стрельцов было мало, после отдачи дневных часов редкие часовые у стен и лавок разбрелись по домам: «Чего у стен разбитых в ночь стоять!»
   Сторожа, постукивая в свои доски, сменили стрельцов, – они перекликались меж собой, а озябнув, шли греться к рыбацким огням на Волгу. Их тянуло к тем огням и любопытство. У огней всегда рассказывали о новом разбойном атамане Стеньке Разине: «Сидит-де на острову у Качалинского городка Разин… К ему много голышей и бурлаков побегло!»
   – То-то, братцы, ужо воеводам работы прибудет!
   – Наш-то Бутурлин, сказывают, боитца?
   – Кабы не трусил, то наказов и не давал… Што ни день – наказ: «Живите с великим береженьем… да как-де воры на Волге и у вас, тверицких слобожан, не бывали ли?»
   Один из сторожей с боязнью заговорил:
   – А быть неладному в воеводском дому!
   – Пошто, борода с усами?
   – А вот и борода! Как отдача часов кончилась, к воеводскому дому монах с посохом пробрел…
   – Может, он к Спасскому монастырю пробирался?
   – Да и где не бродят чернцы! Пустое сказывает борода…
   – Жители, кои видали того монаха, крестились да говорили мне: «Ты, Микитушко, видал ли монаха?» – «Видал», – говорю. – «Так-то де смерть воеводина пробрела…»
   – Ну уж, впервые чернцов зрят, што ли?
   – Так ли, иначе будет… може, не воеводе, а городу опас грозит! Эй, хто тут сторожи? Выходи на вахту – я тож пойду!
   – Погрелись – и будет, – все идем!
   Воевода в байберековом [321 - Байберек – крученый шелк с узорами.] кафтане, по синему золотные узоры, расхаживал по своей обширной горнице, устланной коврами. Правой рукой старик теребил жемчужные кисти такого же байберекского кушака. Горницей проходила Домка, наряженная попраздничному. Домка – в белой шелковой рубахе, рукава рубахи к запястью шиты цветными шелками. От груди к подолу, поблескивая рытым бархатом [322 - Рытый бархат – бархат с тиснеными узорами (от слова «рыть»).], висел на лямках распашной саян, оканчивался саян широким атласным наподольником таусинным. Саян этот – дар воеводы.
   – Стой, Домка! – остановил воевода. Могучая фигура Домки покорно застыла.
   – Одета празднично, а лицо твое хмуро… Зови, девка, с поварни помочь тебе, кого хошь…
   Домка поклонилась:
   – Ни, отец, на пиру мы и с Акимом управим… было бы на поварне налажено все…
   – Замешка, нерадивость в поварне кая будет, скажи – сыщу! Столы приставь к этому да сними с потолка из колец дыбные ремни…
   Домка пошла. Воевода сказал ей:
   – Кличь дворецкого!
   Дворецкий, одетый в темный бархатный доломан, вошел, приседая и низко кланяясь:
   – Звал меня, батюшко?
   – Звал… Хочу спросить тебя, старик, – с честью ли ты отпустил сыновнего посланца и сказал ли ему: «Все, Феодор, сын мой, исполнено будет…»
   – Сказал, батюшко воевода. С честью отпущен был московский слуга. Трое стрельцов были дадены проводить до дальных ямов, почесть до самой Троице-Сергиевой…
   – Добро! А еще сумнюсь я – наедут ли гости? Мног страх вселяю им…
   – Наедут, батюшко! Холопи доводили: «Гонят-де по дороге многи конны люди, обрядные…» То они. Будут гости, не сумнись…
   – Иди и за воротами встречай с честью…
   – Чую, иду!
   Дворецкий ушел, а воевода, походя, думал: «Угрозно пишет сынок: „…и ежели ты, батюшко, не угомонишься, то великий государь призовет тебя и грозит судить в Малой Тронной сам, как судил Зюзина Микиту!“ – Зюзина Микиту судить было близко… мы же здесь дальные, а потому и своеволии…»
   Подошел к иконостасу в большом углу, поправил тусклые лампадки, замарав пальцы маслом, вытер о подкладку дорогого кафтана. Покрестился, фыркнул носом: «Гарью масляной запашит! Ништо, скоро вином запахнет». Опять стал ходить и думать: «Да, удалой прибежал к нам забоец и грамотной много… и был бы бесплатной подьячий, только надо немедля оковать, сдать Москве! А с Домкой как? Да также и Домку… Неладно, похабно кончить с умной, ближней слугой – без рук стану, без ног… только честь боярскую и шкуру оберечь неотложно… Жаль отца да везти на погост! Землю слезами крой и могилу рой… так, неминучая… Дам жратву московскому болвану в Разбойной приказ, тогда минет к нам Микиткина гроза!»
   Гости расселись. Иные боязливо оглядывались на Домку. Домка с дворецким, лысым, хитрым, преданным воеводе стариком, обносили гостей закусками и водкой. Закусив многими яствами, начиная с копченой белуги и грибов, гости приняли по второму кубку. Тогда воевода в конце стола встал, высоко подымая кубок, сказал во весь голос:
   – Радуюсь, соседи, великой радостью радуюсь, што не покинули одинокого старика и брашном нашим не побрезговали! Нынче и всегда пьем за великого государя всея Русии Алексия Михайловича – здравие!
   – Пьем, воевода!
   – За благоверную царицу Марию Ильинишну пьем!
   – Пьем, боярин!
   – За благоверных царевичей и великих князей Алексия Алексиевича, Феодора и Симеона пьем!
   – Пьем, боярин Василей!
   Пили за царевен, поименно перебирая всех, за теток царских и царицыну родню – за Милославских и Стрешневых. Пили водку, ренское, романею…
   Языки гостей развязались. Многое, накопленное про себя, изливали вслух. Воевода захмелел. Взгляд его, переходивший из тусклого в зоркий, теперь потух. Кто-то кричал через стол:
   – Кольца в матицах, боярин, да верви дыбные ты посни-ма-ал!
   – Хе-хе-хе…
   – Верви не для ва-а-с! Они своевольство холопей моих обуздывают!
   – То-о… ве-до-мо-о!
   – С чем гнал к тебе московской гонец?
   – Воздать поклон от сы-на-а!
   – Буту-р-ли-ин, ты бе-е-с… хитрость бесова-а твоя-я.
   – Спаси бо-ог! Грехов на мне-е не-ет… свое-е-вольство, соседи-и!
   – Мы с тобой пируем, боярин, а гляди – твои холопи ножи точу-у-т?!
   – Со своевольниками, сосе-ди-и, скоро расправлюсь.
   – Лжет боярин!
   – Лжешь! А Дом-ка-а?!
   – Хо-о! До Домки руки твои не дойдут!
   Воевода пьяным, тусклым взором окинул горницу. Домки не было.
   – Любишь Домку-у пуще всякой правды-ы… хо-хо-о-о!
   – Домка, соседи, на сра-мной телеге будет первой головой!
   – Ужели Москве дашь До-о-мку-у? – Дам, и ско-о-ро дам!
   – Тогда, Бутурлин, боярин, все мы заедино челобитчики твои…
   – Челобит-чики-и у великого госу-даря-а!
   – На днях сих, соседи, До-омку шлю!
   За маленькой дверкой спальни, слыша свое имя, остановилась Домка. Из спальни боярина шли лестницы на поварню, в подклеты и конюшни, а также на случай опасности и дверь в сад.
   Подслушав, что кричал о ней воевода, Домка похолодела и чуть не уронила из сильных рук тяжелую серебряную мису с кушаньем.
   «Делала, как Сенька учил… боялась – надо делать смелее, и все!» – мелькнуло у нее в голове.
   Дворецкий разливал вино, бойко подносил гостям. Принесенное Домкой кушанье торопливо рыл на серебряные тарелки лопаточкой из мисы. Домка вино и то, что приносила, молча ставила в углу на дубовый обширный стол. Дворецкий, беря от нее принесенную мису, сказал:
   – Сам я вина не пью, не пробую, а ты не сплошись, баба, берегись дать вина из бочек, кои в углу собинно стоят, – зелье в ем!.. Оно не этим гостям поноровлено, а ворогам воеводским…
   – Знаю, дедушко, цежу из висячих.
   – Я потому – што зело скоро хмелеют гости… и наш как в мале уме стал.
   – Мир у их седни с воеводой… пьют на радостях. Ты без меня управишься ли? За поварятами гляну да двор огляжу.
   – Поди, поди… управлю един! Пить стали как бы и не гораздо.
   Еще раньше Домка улучила время, вызвала в подклет трех бойких холопов, двое из них были раскованы, выпущены из приказной избы, а третий – бывалый с Домкой на грабежах.
   – Тое вино, парни, несите стрельцам! Воевода сказал:
   «Пейте, начальников над нами седни нет…» У воеводы нынче пир на радость всем…
   Домка отпустила три больших бочонка и еще на три указала:
   – А эти три дайте, когда то кончат. Один бочонок стрельцам, два сторожам – в тюрьму.

   – Спроворим, могнуть единожды, Домна Матвевна! Теперь, сказавшись дворецкому, Домка накинула на плечи сверх саяна киндяшный кафтан, вышла на двор проверить задуманное… В сизом сумраке двора в углу не то храпели люди, не то кони хрустели овсом у колод.

   «Добро и то, што помещичьи кони не в конюшне…» – подумала она.
   В углу двора – густые, помутневшие в тумане хмельники. За ними у тына шумят и маячат на водянистом фоне неба вершинами вековые деревья. Оттуда навстречу Домке двинулся, шаркая по песку посохом, черный монах. Подойдя, переждав шум деревьев, сказал тихо:
   – Домна!
   Домка не узнала голоса, вздрогнула. Он прибавил:
   – Петля с нашей шеи пала… Вглядевшись, Домка поняла:
   – Ой, Семка, дрожу вся и… делаю…
   – Делай, как зачала… Стрельцы спят… остойся, услышишь храп…
   – Ох, то еще не все!
   – Карабины с них снял – кинул в яму за тын… пистоли, сабли в углу у хмельника, нашим пойдут…
   – Стрельцы ладно, сторожа как?
   – Холопи, Кои уйдут с нами, мне довели, что сторожа, как и стрельцы, пьяны…
   – Спеши, Семка! Помеха кая есть?
   – Убрать надо пуще стрелецкого десятника – злой пес, не пьет вина… Домна, а наверху что?
   – В терему мертвецы, кроме дворецкого… Помни: кого рыну с лестницы – кончай!
   – Уберем! Ночь пала лучше не надо – с розлива туманов тьма…
   – К тюрьме, Семка! Видеть хочу, што там.
   Из загрязненного тюремного рва подымались тинные запахи. Смутно и хмуро кругом. Впереди Домка, сзади высокий черный с посохом перешли мост, пролезли в черные мало открытые ворота. Близ ворот в густом сумраке, без единого огня, караульная изба бубнила пьяным говором. Кто-то пел:

     Ходи изба, ходи печь!
     А старухе негде лечь…

   В сенях избы слышался строгий окрик:
   – Не петь, пьяные черти! Эй, стрелю!
   Перед дверями тюрьмы на корточках богорадной сторож возился с фонарем, ворчал;
   – Кой бес, прости владыко прегрешение, фонарь сбил? Двор да тюрьма в тьме утопли.
   – Дедушко, а ты бы сторожей помочь звал…
   – Хто тут? Ты, Матвевна? Сторожа, матку их пинком, забражничали, а как? – не пойму… Языки деревянны, зрак тупой…
   – Да… поваренок доводил мне – стрельцы вино с подклета брали…
   – Мы-то с тобой, Матвевна, моргали чего? Кому верит воевода? Тебе да мне!..
   – Некогда мне – я с гостями наверху!


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное