Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 46 из 65)

скачать книгу бесплатно

   – За то дал, он впервые зрит широкую волю – конен и оружен от нас, а ну, как внезапу кинется прочь? Ловить было бы кому… – И громко сказал: – Кои люди встренутца да спросят – куда, ответствуй: «Для воеводы списать и составить „Перечневую роспись“, мы-де стенные, пушки проверяем…» Ну, оборотим, хочу тебе наказ дать…
   – Слышу я!
   Воевода повернул бахмата к дому, Домка тоже поворотила коня.
   – Едешь на помещика Воронина, знай – он крепок…
   – Ништо, отец, бивали и крепких!
   – Раньше начала холопа шли проведать, какова у него справа и не ночуют ли с нашей стороны на Волге рыбаки. Коли углядишь у берега многи лодки – бой не вчинай… шуму много и слава худая. Надо, штоб славы меньше, а добычи больше…
   – Все знаю, отец!
   – Не все знаешь, я и то нынче только прознал, што Тверицкие за Ворона бажат головы скласти. Ежели у берега есть многи лодки – не марайтесь, воротите вспять!
   – Добро, отец!
   – Ну, со Христом, а коли наврали мне, то и с добычей! Езжай…
   Домка повернула коня. По дороге, чавкающей неглубокой грязью, догнала Сеньку. Он ехал, опустив голову:
   – Гришка, не вешай головы – борзо едем! – крикнула громко Домка, так, штоб слышали и холопы.
   Хитрый старик только Домке сказал подлинное имя Сеньки, при людях велел ей звать его, как записан при допросе. У воеводы было на уме свое: «Утекет – пущай не знают, што разбойник был забоец, московский стрелец».
   Старик подъехал сзади обширного дома, через пустырь, поросший мусорной зеленью, теперь еще грязный.
   На дороге издали боярина заметил зорким взглядом немой конюх, оглянувшись, покрался вдоль тына туда, куда проехал боярин.
   Воевода, путаясь в стременах, тяжело слез с бахмата, закинул на шею ему поводья, вынул и спрятал за пазуху пистолеты, чмокнул. Конь, повернувшись, пошел в сторону главных ворот навстречу конюху.
   Конюх погладил бахмата, остановил. Немой сел в боярское седло и не оглядывался – за оглядку воевода наказывал. Воевода постоял у тына. Когда конь и всадник скрылись за углом, старик просунул руку в тын, нащупал затвор. Два столба в тыне покорно повернулись. Войдя в сад, воевода тайным затвором поставил столбы на место. По узкой тропке, посыпанной песком, между рябин и берез, начавших уже зеленеть, воевода подошел к своему дому. Тайная дверь от нажима руки, как и столбы в тыне, повернулась и заперлась сама, когда старик поставил ногу на первую ступеньку лестницы. По лестнице, знакомой, темной, щупая на выступах сундуки со своим богатством, воевода поднялся к себе в спальную с царским портретом над столом и образом, освещенным лампадой. Кряхтя, разделся, помолился, лег спать.
   Перед тем как подъехать к поместью Воронина, дворянина, остановились для совета.
Домка приказала:
   – Воевода указал глядеть! Ты, Гришка, поезжай, – позрн, есть ли на Волге многи лодки.
   – Повинуюсь… – ответил Сенька. Тронув коня, двинулся по дороге к поместью.
   Остановку воеводины грабежники выбрали в выморочной избе. Кругом были еще заброшенные избы, – видимо, мужики разбрелись кто куда от непомерных налогов и правежей.
   Изба, в которой остановились, – большая, огороженная старым плетнем. Кроме избы, в глубине двора виднелся амбар, недалеко – покинутые хлевы и конюшня. В конюшню холопы заперли своих лошадей. Зажгли два факела, вошли в отворенные сени, в избу, распахнутую настежь. Войдя, захлопнули двери. Сорвав образа с божницы под лавку, приладили на божницу один факел – изба курная, потолок высокий. Другой факел укрепили на воронец недалеко от дверей – на воронце между стеной и печью лежали редкие полатницы. Один сказал:
   – У порога ничего не видно, еще спнешься!
   Высокий широкоплечий холоп, бойкий и, видимо, старший по делу парень, кидая на грязный стол шапку, ответил:
   – У порога темно, то и ладно!
   Он сел у разбитого оконца к столу. Иные кто сел на лавку, кто бил кресалом по кремню, норовя закурить трубку, а двое шарили по избе и прирубу.
   Домка объезжала кругом избу, осматривала задворки. «Штоб ране времени не сталось какой помехи…» – думала она.
   Тряхнув длинными русыми волосами, холоп, сидевший у стола, сказал негромко:
   – Эй, браты, воеводины собаки, коего черта эта воеводская сука рыщет без толку?
   – Може, Тишка, ты знаешь, што у ей на уме?
   – Я знаю хорошо, что Ивашку да Сергуньку по ее наговору сковали, сидят в правежной избе.
   – Да… от воеводы парням висеть на дыбе!
   – Висеть с полгоря на дыбе, а как совсем повесит? Не впервой так!
   – Худо, ребята!
   – Чего тут доброго?
   Белокурый продолжал, пытливо оглядывая лица приятелей:
   – Мы этой суке воеводиной ни слова поперек! Идем, коли надо, и на смерть, а она припекает кого огнем, кого пыткой.
   – Не она сила – сила в воеводе…
   – Сила, товарищи, в нас! Мы служим, мы все несем-волокем…
   – Дадут батогов – вот те и сила!
   – Стрельцы подтыкают…
   – Подтыкают в городе, здесь же мы хозяева! И удумал я – если сговорны будете – припечь воеводину собаку…
   – А как?
   – Просто! Свяжем и за обиды наши ее изнасилим, потом топоры есть – похороним…
   – А воеводе как молыть?
   – Воеводе скажем – убили на грабеже. Мы бежали, а куды ее, мертвую, дели, не ведаем…
   – Стой, Тишка! Сказал ладно, да один из нас ездовой ушел.
   – Колодник, што ли?
   – Ён!
   – Колоднику и дела нет – он с воеводой не вместях… о своей шкуре мыслит. Меж нас штоб согласье. А кто за ее, тот поди на двор и рот на запор – молчи. Сговорны ли?
   – А давай, Тишка!
   – Беремся все – всем она ворог! – Сказ короток, у кого верви?
   – У меня да Куземки!
   – Тише… коня становит. Двое, Пашко да Куземка, к порогу ляжьте. Вервь протяните – шагнет, здыньте вервь, спнется, падет… Тут уж не ждать поры – верхом, да руки крутите и ноги.
   – Знаем, вязали…
   – Идет! Берегитесь – брать крепко! Сила кобылья… Ложись!..
   Дверь распахнулась. Жмурясь от сумрака и дыма факелов, Домка шагнула через порог, упала. Ее железная шапка с головы, стуча, покатилась… волосы густые хлынули на лицо, лезли в глаза. Домка чувствовала, что ее вяжут; кто, что и зачем – не понимала. Чтоб не сунуться лицом, Домка уперлась. Правая рука у нее от Сенькина удара еще болела. Домка пала на локти, на протянутые кисти рук, петлей затянули веревку.
   – Подай скамлю!
   В мотающемся сумрачном свете факелов скрипнула ножками скамья. Домку окрутили и затянули в петлю ноги. Пыхтели, воняли табаком и прелью онуч.
   Домка сказала:
   – Вы пошто, псы?!
   Через скамейку поперек, приподняв ее, тяжелую, перекинули животом. Двое сели на концы скамьи, один держал Домку за узел веревки, опоясанной ею для дела. Связанными руками Домка уперлась в пол, в пол с другой стороны уперлась и коленями. Поняла все.
   Русый подошел от стола, сказал:
   – Сарафан короткой, то ладно, – я первой.
   – Нет, Тишка, без жеребья нельзя.
   – Черт с вами – можно!
   Русый отошел к печи курной избы, крикнул:
   – Отвернись! Замараю один перст из десяти… кто мараной перст разожмет – тому!
   – Марай!
   Дверь распахнулась, Сенька вошел и увидал: среди избы на скамье два холопа, меж ними широкий, как у каменного идола, срамно оголенный зад. Холопы – один крутил на себя короткий черный сарафан, другой за веревку прижимал живот к скамье. Вглядевшись, Сенька понял все, сказал:
   – Со своими, товарищи, так не гоже!
   – Ты, купец, к чужому товару не лезь! – крикнул русый, повернувшись от печи. В руках его сверкнул топор.
   Другие тоже наступали с топорами.
   – Не тебя ли спросить, за кем ходить?
   Сенька услыхал:
   – Кончай с ним, и айда!
   Русый взмахнул топором, Сенька отступил к порогу. Сверкнув сулебой, выбил топор из рук русого парня, ближнего, идущего с правой руки. Сенька махнул плашмя, тот упал к порогу. Все отступили, боясь Сенькиных ударов, только русый, горячий и смелый, выхватив топор у ближнего холопа, кинулся на Сеньку с криком:
   – Окаянной, каторжной, у-у!
   Сенька отбил, сулебой удар топора и сунул оружие острием вперед.
   – О! – издал звук русый, лицо у него было рассечено наискосок. Парень сел на пол.
   Сенька крикнул:
   – Прочь со скамьи, черти! Садись к столу на лавку, кто не сядет – буду рубить!
   Холопы, испуганные смертью товарища, покидали топоры, покорно сели на лавку.
   – Мы кинули орудье!
   Сенька разрезал сулебой на руках и ногах Домки веревки, она верхом умостилась на скамье и разминала руки да терла рубцы от веревок на ногах. Оглядывая холопей, сказала:
   – Сшалели, псы! Пошли к лошадям! Холопы стали выходить из избы.
   – Своего берите с собой! – приказал Сенька.
   Мертвого русого парня с черным от крови лицом вынесли на двор. Сенька вышел за последним холопом, стал у крыльца. Холопы в сумраке сняли перед Сенькой шапки, заговорили:
   – Чуй, Григорей!
   – Слышу вас, парни.
   – Мы Домку ту за дело опялили…
   – За ябеду на нас к воеводе!
   – Нынче наших двоих оковать указала…
   – Сидят на съезжей – пытки ждут!
   – А може, смерти. Воевода – ён такой…
   – Когда оковали?
   – На сих днех! Ты вот ее слобонил, и нынче нам ждать кандалов…
   – Я постою за вас – простит!
   – Уж ты, Григорей, постой, а мы за тобой куда хошь!
   – Не изменим!
   – Постою, верьте мне! Своего битого закопайте…
   – Уберем!
   Сенька вернулся в избу.
   В избе, покинутой хозяевами, пахло застарелым дымом, табаком, потом, и особенно пахнул курной потолок, согретый огнем факелов. Холопы ждали на дворе, они мало верили Сеньке, что уговорит Домку. Домки они пуще самого воеводы боялись.
   Теперь Домка сидела у стола на месте русого парня, протянув крепкие ноги под стол, облокотясь на обе руки, упертые кулаками в широкий подбородок. Лицо ее было хмуро и красно, глаза под густыми бровями глядели, редко мигая, на дверь. Перед ней лежали две шапки – баранья шапка убитого парня и Сенькина бумажная, в отсвете факелов отливающая рыжим блеском металлических пластинок.
   Сенька сидел сбоку. Сбитые копной кудри закрывали половину его лица. Он говорил, а Домка, казалось, думала свое.
   – Будем говорить, баба, правду – только правду! Домка молчала.
   – Эту правду, баба, надо нам знать обоим и не бояться ее…
   – Не баба я… девка.
   – Ладно, пущай девка.
   – Псы холопишки норовили сделать бабой, да ты вовремя вшел!
   – Холопам прости, Домна.
   – Прощу, как шкуру им спущу!
   – Холопи тебе за воеводу отмщают! Они не даром злы – повинна ты…
   Домка молчала. Один из холопов рыл за окном яму – он подполз к разбитому окну, послушал, ушел к своим, сказал:
   – Впрямь, тюремной за нас!
   – Ну и што?
   – Да не знаю… уговаривает чертовку!
   – Подь еще, рой да слухай…
   – Ты знаешь, девка, что всему виной воевода, а ты ему служишь…
   – Кому мне служить – я холопка.
   – Холопка до поры, дело не в том… Ты дела такие по его указу творишь, что, гляди, сыщики с Москвы наедут…
   – Може, не наедут?..
   – Так не бывает! Поклепцов и послухов, знать надо, накопилось много… сыщут за воеводой разбой, он же все свалит на тебя, закуют тебя, свезут в Москву, в Разбойной приказ.
   – Запрусь – и ништо!
   – Был я стрельцом, Домна, не единожды караул вел в том приказе. Жив человек оттоль не выходил… Запрешься? Повесят на дыбу, рубаху сорвут и кнутьем изрежут спину… Молчишь? На огне припекут, ребра клещами изломают и выкинут мертвую. Воронье глаза склюет, а то псы растащат!
   Девка отняла руки от подбородка, схватилась за грудь, вскричала:
   – Што ты говоришь страсти! Пошто?
   – Пошто говорить мне, если б было иное. Мне то же будет, ежели не уйду!
   – Ты не беги, – воевода отравного вина дал тебя опоить, я то вино кинула в пути, как ехала сюда…
   – Ты мне свой человек, Домна, я знаю!
   – Куды я денусь от воеводы, скажи? В монастырь постричься – и там он сыщет, да и жить мне охота… хочу жить!
   – У могилы стоишь, а жить ладишь!
   – Обыкла я к крови… в разбой, што ли, уйти?
   – Разбой ништо, да тебе не жизнь.
   – Эх, и горемышная моя жисть, страшная, сама знаю… ох, и знаю я!.. – С лица могучей девки закапали слезы на стол, запыленный, замаранный углями лучины. – Некуда деться от окаянного житья! – Она разогнулась, сбросила на пол шапку убитого холопа. – Чует сердце – возьмут!.. Он, старый бес, тверезый таит да приказывает, а хмельной завсе Москвой грозит…
   – Зачем плакать тебе? Поди, смерть не раз видала…
   – Били по мне с карабинов, пулей дважды бок ободрало, плечо тож…
   – Мое дело сходное с тобой: давай – не зря встретились! – идти вдвоем против злого сатаны!
   – Зрака его боюсь! Прослышит, вызнает помыслы – сожжет нас обоих, грозил уж…
   – Ну, лжет! Мы его раньше кончим!
   – Помехи к тому много: стрельцы, дворецкой волк, да из холопишек уши, глаза и языки имутся…
   – Если с тобой заодно, то всякую помеху уберем с пути.
   – Убить его? Нет, и думать страшно…
   – На грабеже людей убивать не боишься, а тут чего оробела – старую сатану с шеи стряхнуть? Как пылинку смахнем!
   – Дрожь меня пронимает, ой ты!..
   – Мы начнем так: холопей, кои тебя подмяли, не тронь, за нас пойдут… тех, что закованы, пока не добрался до них воевода, отпустим…
   Тот же соглядатай из холопов ушел к своим, сообщил:
   – Колодник Гришка за нас!
   – Ну?
   – Из желез, сказывает, отпустить до воеводиной работы с ими.
   – Ай, Гришка, ты поди к окну!
   – Могила готова, несем товарыща зарыть!
   – Думай и знай, Домна, – холопи за нас, да сидельцев тюремных спустим.
   – Холопи своевольны, двуличны, и мало их: нынче без того битого – девять…
   – В тюрьме у нас пятнадцать! Есть един силой в меня, да ты не явно, втай, иного кого келепой мазнешь…
   – Думать велишь – думаю: убьем старика, а как орудье наше скроешь от сыщиков? Наедут, дело зримое и страшное. Може, зачнут кого крест целовать, а кого и к пытке приводить, – оговорят!
   – До того не допустим. Я слышал, ты дворецкому наказывала звать помещиков к воеводе?
   – Велено стариком – сполнила, звали. – Когда пир зачнется?
   – Три дня помешкав…
   – Гулять будут крепко, я чай?
   – Упьются, ежели со стариком не будут споровать!
   – В дому есть вино, кое с ног сбивает?
   – Чего у воеводы нет? Есть.
   – Как во хмелю будут, занеси им того вина и в караульную избу стрельцам занеси же: «воевода-де послал!» Стрельцы упьются, я тогда тюрьму выведу. Кто не пьет – свяжем, за печь забьем.
   – Первое, брать надо богорадного да дворецкого – не бражники, сполох подымут.
   – Теперь вижу – добро с тобой, Домна! Помещиков пьяных покидаем в подклет, запрем… мужиков-правежников спустим – поняла дело?
   – Ой, понять – все поняла! В каком только образе я тут буду?
   – В своем и настоящем! Отпускную тебе я напишу, пьяного воеводу заставим подписать, подпишет – наши в лес, а ты – хозяйка! Не дрожи… наедут с Москвы – плачь да кланяйся и говори: «увели отца воеводу разбойники!» – отпускную им в нос сунь!

   – Кривить душой, лик менять худо могу, не обыкла… Заметив мелькнувшую голову холопа, Сенька, пригнувшись к окну, крикнул:

   – Сделали дело – уходи прочь!
   – Чуем, товарыщ!
   Девка терла ладонями побледневшее лицо.
   – Ой, и задумал! А как не задастца?
   – Не задастца? Стрельцов побьем – оружны будем. Дворецкого и богорадного уберем. Тебя возьмем с собой, переправим за Волгу в село, подале от Ярослава, – искать тебя некому.
   – А воевода?
   – Будет ли нет удача, воеводе живу не быть!
   – Ой, страшно, Семка!
   – Теперешняя наша жизнь с тобой страшнее того, что сделаем! Давай поцелую тебя, как сестру, будем спасать от гроба свои головы.
   Сенька встал, нагнулся к лицу Домки, она, отворачиваясь, сказала:
   – В тебе тоже, как в холопях, бес бродит? – Улыбнулась сумрачно и прибавила: – Целуй!
   Сенька поцеловал ее в губы.
   Встали, сняли факелы. Домка подняла из-под стола свою железную шапку, скрутив волосы в тугой узел, спрятала под шапку. Выходя из избы впереди Сеньки, спросила:
   – По делу старику што молым?
   – Огни по берегу Волги, многи лодки – у огней рыбаки!
   – Эй, парни! – крикнула Домка, садясь в сумраке на коня, – за обиду на вас не сыщу! Вы воеводе ничего не скажете про Тишку.
   – Ладно, Домна Матвевна!
   – Скажем – сбег от нас.
   Ватага на конях повернула обратно.
   В пристройке дяди своего, пономаря церкви Ильи-пророка, Улька вымыла и вычистила. Пристройка старая, на половину окон вросшая в землю. Из засиженной конуры пономаря в пристройку надо было спускаться вниз ступеньки четыре. Теперь здесь Улька чистую постель имела и вещи свои тут же прятала. Сегодня, как почти каждое утро между утреней и обедней, пономарь сошел к своей племяннице для «поучений». Старик, воняя рыбой и луком, сел на лавку у «коника». Улька что-то шила, придвинувшись к тусклому оконцу. Пономарь покряхтел, заговорил:
   – Чуй-ко меня, племяшка!
   – Слышу, дядя!
   – Скажу тебе – ты попусту бьешься, волочишь еду тому потюремщику… Питать его тебе силушки не хватить! Кого наш воевода взял да заковал, то это уж, верь мне, надолго…
   – Что ж, по-твоему, заморить его там?
   – Делай для души; как иные делают, – носи ему еду в неделю единожды и забывай его… У меня же грамотной причетник есте, а ведаю я – на тебя он зрак косит… Грамотных мало – гляди, станет и дьяконом! Сама ты баба крепкая, лик румяной и… вот сошлась бы с причетником-то? Ладно бы было…
   – Мне никого не надо! Григорея не покину… тебе за мужа до сей поры не простила и не прощу!
   – Коли не прощай, а там благодарствовать будешь, когда по ином сердце скомнуть зачнет… Я так смыслю: баба, она ежели прелюбодеяния вкусила, то сколь ни молись, беси ей снятца… нагие беси – дело поскудное, тело и душу изъедающее… И вот парень проситца ночку с тобой поспать… Не таюсь – брагой меня поил, божился, што будет с тобой кроток…
   – Пускай идет к лиходельницам! Чего ко мне лезет?
   – Лиходельниц не бажит… от их согнитие тайным удам бывает, а он ведь завсе с божественным – ему не по чину, как бражники кабацкие творят!
   Улька молчала. Старик продолжал:
   – Я припущу вас ночь, две полюбоваться и ежели оттого любодейчичи у тебя будут – знать стану один я… Мы робят сбережем, окрестим… и отца им поштенного сыщем… а там, гляди, повенчаетесь, и любодейчичи станут законными… Повенчаетесь тогда, как тот потюремщик, бог пошлет, изведется… в тюрьме не дома, смертка чаще в гости забредает…
   – Дядя, покуда Григорей жив, с таким делом не приставай – озлюсь, глаза выбью!
   – Ой ты! Шел, мекал – радость ей несу, она же в горести пребывать угодна…
   Конура пономаря вместе с пристройкой вздрогнула, кто-то тяжелый вошел и прихлопнул дверь. Пономарь бойко согнулся, толкнул дверь, она растворилась. Улька вскочила, выглянула в раскрытую дверь, пробежала впереди старика и вошедшему повисла на шею.
   – Гришенька, да никак тебя ослобонили?
   Пономарь вошел за племянницей в свою конуру. Сенька сказал:
   – Нет еще, но скоро отпустят.
   – Чудеса-а! – развел руками пономарь и, приткнув свою редкую бороденку к Сеньке, прибавил: – Поди, лжешь? Не скоро спустит наш воевода!
   – Скоро ли, нет, не твое дело, старый! Вот низко в твоей избе, надо сесть.
   Сенька сел, облокотился на стол, стол под его локтями закряхтел, будто сам пономарь.
   – Сенюшка, дядю поучить надо, он меня с другим сводил на блуд…
   – Ой, сука племяшка, одурела – то Гришкой, то и Сенькой кличешь…
   – А вот те, старый черт!
   Старик от Улькиной оплеухи зашатался, рухнул к Сеньке на лавку. Сенька подхватил старика, подвинулся на лавке, согнул, положил себе поперек на колени…
   Улька быстро из-под лавки выхватила валек, начала бить по спине лежащего на коленях Сеньки носом вниз старика. Старик завопил:
   – Ой, не ломи хребет! Ой, не ломи! На колокольну не здынуться, – краше бей по гузну!
   Улька начала бить старика по заду. – Пожди, Уляха, не пались… – остановил Сенька. – Ежели старичище найдет надобное мне, то бить не будем, деньги ему дадим…
   – Добро, Сенюшка! Не сыщет, то Волга близ – убьем и в воду…
   – Ой, не убивайте! Што в силах моих, все сыщу! Сенька нагнулся над стариком, сказал:
   – Дедко, сыскать надо одежду церковников…
   – Родненька сынок, сыщу, вот те Микола-угодник…
   – Да не такую, как дал тогда, пес, – скуфью на полголовы и рясу, будто мешок, узкую!..
   – Просторую дам, дитятко!
   Сенька, как ребенка, посадил старика на лавку рядом.
   – Что есть – говори!
   – Чуй, есть у меня стихарь дьяконовской, сукно на ем багрец – по-церковному именуетца «одеждой, страдания Христова», потому ён и темной, не белой… К ему орарь, по-иному сказываетца «лентион», препоясывается по стихарю с плечей на грудь крестом.
   – Ништо, кушаком опояшу…
   – Надо тебе, то и кушаком, – на концах кресты, кистей нет.
   – Было бы впору!
   – Дьякон-то, дитятко, просторной был… а одежешь, то в таком виде, ежели глас напевно и басовито испущать, архирея прельстить мочно…
   Сенька улыбнулся:
   – Ну, а ежели мне потребно глас испустить матерне?
   – Ой, дитятко, то во хмелю едино лишь церковникам не возбраняетца…
   – Буду сидеть с бражниками…


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное