Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 45 из 65)

скачать книгу бесплатно

   Боевой молот, скользнув по Сеньке, разорвал на нем рукав рясы от плеча до кисти руки, острым железом разрезало руку, черная полоса крови от плеча до локтя обозначила рваную рану.
   Нельзя было понять – от злости или страха воевода дрожал и пятился к иконостасу. Он пробовал взвести курок пистолета и, видимо, не мог.
   Сенька боком набежал на него, вырвал из рук старика пистолет, вернувшись к бою, ударил бабу дулом пистолета по руке. Баба тяжело уронила на ковер келепу. Он, не давая врагу оправиться, кинул пистолет, быстро шагнул, схватил бабу под мышки, сдавил со всей силы, подняв, разжал руки и оттолкнул бабу в воздухе. Она упала всем грузным телом, глухо ударившись о ковер затылком, – из носа у ней показалась кровь.
   Сенька не кинулся добивать врага, он шагнул к выходной двери и, повернувшись на горенку, ждал.
   Воевода торопливо подошел, помог бабе встать, крикнул:
   – Не уйдешь, злодей! Будем биться!
   Баба размазала рукой по лицу капающую из носа кровь, поправила шапку на взбитых волосах, тронула под подбородком ремень, пристегнутый от шапки, мотнула головой воеводе, сказала:
   – Пойдем-ка, боярин!
   – Не отпущу! Бой – так бой, придем, жди…
   Сенька молчал. Он знал, что не уйти: у ворот – стрельцы, в караульной избе – караул сторожей.
   Поднял с пола пистолет, сел на бумажник на скамью, где сидел воевода, положил пистолет рядом с письмом, которое он писал. Сунул в дуло пистолета шомпол и понял, что пистолет заряжен. Оглядел кремень, взвел и опустил тугой курок тихо, поддерживая пальцем, а когда поднял курок, взглянул на полку: «Есть и порох! Коли што – годен к бою…»
   Смахнул кровь с руки, но кровь текла, оглянулся – чем бы окрутить?
   Сенька был спокоен. Короткая возня с бабой его не взволновала. Подумал: «Готовятся? Долго не идут…»
   Но воевода не вышел, вышла баба. Она была тоже, как показалось Сеньке, спокойна. На лице не было крови, вместо железной шапки на голове плат серый, рубаха на лямках белая, чистая, сарафан длинный, темный. Сказала:
   – Пойдем, гулящий! – Голос был ровный, не добрый и не злой.
   Они пошли. Выйдя в сени, баба завернула в чулан. Пришла она к Сеньке с подсвечником в руке – в подсвечнике горела свеча. Баба раскрыла большой распашной шкап, желтый при огне свечи. В шкапу она выбрала кафтан серый, самый большой, кинула Сеньке:
   – Держи!
   Потом внизу нашла суконную шапку, тоже кинув, сказала:
   – Держи!
   Там же отыскала уляди большие кожаные на завязках, – дала их молча и еще молча повесила ему на руку портки и рубаху. Давая рубаху, сказала, выводя на крыльцо:
   – Подол рубахи отдери – окрути руку… Придешь, – вшивое сбрось.
Стрельцам у ворот скажи: «Ведите так – ковать воевода не указал».
   Помолчала. Когда Сенька в сумраке медленно спускался по лестнице, так как свеча на крыльце от ветра погасла, прибавила:
   – Не пытай бежать! Надобен будешь, и я от сей дни зачну говорить с тобой, не воевода!
   – Добро, послушен буду, – сказал Сенька.
   Богорадной сторож ввел Сеньку в избу тюрьмы:
   – Поди сам, ковать не указано. – И, пятясь, вышел, загремел за дверью замет.
   – Эге! – пробормотал кто-то из-тюремных сидельцев.
   – С почетом, парень, с милостью окаянной! – пошутил Сеньке в лицо мохнатый мужик, прибавил: – Лжой прободен! Свой, да лукавой, как кошка, – спереди лапу дает, а сзади дерет!
   Сенька прошел к старцам.
   – Ишь как пошло! Звенячее кинул, оболокся в кафтан новой… – сказал старец Лазарко.
   Старовер на Сеньку головы не поднял, читал Апокалипсис.
   Сенька молча разделся догола, кинул в отходную яму серую изношенную рубаху и портки, развернув, надел чистое.
   Вскоре к старцам из большой избы пролез Кирилка. Он вошел, оглядываясь. Кирилка – в рваном рядне, весь черный от печной сажи.
   Сенькин приятель имел вид угрюмый. Сторож снова зазвенел ключами… Не входя в тюрьму, в щель дверей просунул узел с едой от Ульки, сказал за дверью громко и строго:
   – Для Гришки!
   Узел принял мохнатый мужик:
   – Дадим, кому послано… не подьячие, не схитим!
   Сторож не слушал, гремя железным заметом и замком.
   Мохнатый, отворачивая лицо от узла и голодно глотая слюну, внес узел к старцам. При свете огарка свечи передал Сеньке, недружелюбно оглянув гулящего, хотел что-то сказать, но, видя Кирилку, махнув рукой, ушел.
   Сенька развязал узел, дал Кирилке ломоть хлеба и вяленой трески. Оба молча жадно ели. Остатки ужина Сенька отдал старцу Лазарке. Кирилка обтер рукавом черный рот, вздохнул, перекрестился двуперстно на восток и заговорил:
   – Семен, ежели из нас кто попадет к воеводе… того добром не спущают, а также куют, аль бо и худче – пытают… Нынче наши зачнут бояться тебя: был-де у воеводы и не пытан, раскован оборотил.
   – Уж так сошлось, Кирилл…
   – А должен ты тюрьме ответ дать, пошто сошлось так. Дума у всех одна: «Должно, парень оборотил в тюрьму доглядывать и доводить про нас!»
   – Скажи им, Кирилл! На Волге объявились гулящие казаки… воевода в страхе, что грянут на город и воля нам будет!
   – Да так ли? Не брусишь?!
   – Кем был, тем остался-ты знаешь меня… пущай ждут наши.
   – Добро, парень, дай руку. – Кирилка пожал руку Сеньке, угрюмо улыбнулся замаранным ртом, заметя сквозь рубаху Сеньки на рукаве кровь, полюбопытствовал, где окровавился?
   – У воеводы со мной был бой… пустое, бабу на меня послал, ободрала келепой, я бабу ту побил, и, смешно, – она же дала кафтан новой и рубаху.
   – Вот дело какое? Теперь верю, ты прежний… – Кирилка ушел.
   В горнице, в переднем углу, – стол, над столом – образа Спаса в золоченой басме с зажженной лампадой, а ниже и левее образа, в сторону слюдяного окна с цветными образцами [310 - Образцы – цветные узоры на слюде.], – царский портрет (парсуна). Круглобородый царь пузат, в басмах и шапке Мономаха.
   Огонь четырех свечей в серебряных подсвечниках горит ровно. Только подтаявшие сосульки воска падают на подсвечник, тихо звеня. Ендова с вином, ковш золоченый – им воевода черпает вино, поблескивая узорами, – в узорах ковша малые камни. Воевода в шелковой белой рубахе, ворот распахнут. Сидит у стола, ковш за ковшом черпая, пьет, кряхтит, изредка утирая смоченную вином бороду, молчит.
   Домка – правая рука всех тайных Дел воеводы – в глубине комнаты стоит близ боярской широкой кровати, прислонясь могучей спиной к узорчатым изразцам голландской печи. На высокой груди девки, непомерно выпуклой, сложены голые до плеч руки, правая обмотана платом, между кистью и локтем, – знак боя с Сенькой.
   Воевода пьет, но, видимо, свое думает. Он изредка покачивает головой и про себя бормочет:
   – Та-а-к! Та-а-к…
   Домка с ним говорить не смеет, пока не спросит ее боярин. – И вот, – повернулся старик, – ежели лихо кандальник кое не учинит, а учинит, то…
   – Не учинит он лиха, отец воевода! Пытала о нем богорадного сторожа. «Смирен», – сказали мне и караульные стрельцы тож.
   – Караульные стрельцы, богорадной, да и ты, псица, его помыслы ведаешь? И я, старый черт, из хитрых первой, будто с печи пал, спустил вора в тюрьму без желез по твоему уговору…
   – Чего боишься, боярин отец?
   – Я… я ничего не боюсь! Паче и гнева государева… Забоец, убил служилых людей двух, а сбег к нам от царской кары! Иные воеводы таких, как он, лихих дня не держат, куют, дают Москве. Мыслил – письменной, гож на время, он же, вишь, какой! Али вор тебе приглянулся, што обиду боя ему прощаешь? Берегись! Скую вместе, полью дегтем и на огне обоих зажарю…
   – Приглядка мне не надобна, отец! Дело, боярин, худче: твои холопи, с коими по указу твоему грабеж чиним, – твои же лиходеи… И нынче, не дале как завчера, мы разрыли двор помещика на Костромской дороге…
   – Дворянинишку Чижова? Знаю, разрыли, да корысти в том грош.
   – Што было вынесено – взяли! Оно бы добро, только слышала я, помещик твоих же людей подговаривает с поклепом на Москву бежать… Купит – и побегут…
   – Ну, лгешь, девка?!
   – Слышала от чижовских дворовых.
   Воевода помолчал, выпил вина, крякнул и заговорил:
   – Ведом ли тебе тот Чиж худородной в лицо?
   – Грабили, жгли-некогда было лица помнить!
   – Ин, ладно, оно еще не уйдет…
   – Я мекаю, боярин, – тот Гришка-колодник силой равен мне…
   – Не Гришка он – Семка!
   – Все едино, пущай Семка… С ним твои дела грабежные мы вдвоем справим! Поклепцов на тебя не будет, а колодник, чем больше на нем грехов, тем крепче зачнет служить тебе!
   – О том, девка, говоришь будто и ладно, да думать надо!
   – Чего же думать, отец воевода? Четыре руки – не двадцать… четыре глаза, два языка – не сорок…
   – Тут, вишь, такое, девка! Спустили его без кандалов, а он в тюрьму придет да сидельцев тюремных подымет, а еще ведомо тебе, што в анбарах да подклетах колотятся, зверьем воют голодные мужики, кои от помещиков на правеж пригнаны, – ну-ка, спусти зверя! Вести с Волги худые, разбойной атаман пришел, копитца у его сила голытьбы казацкой… стрельцы, опричь сотников да десятских, шатки, не углядишь – сойдут к ворам, тогда как, а? Как быть тогда?
   – Отобьемся, отец! Холопей много, да ведь не все стрельцы к ворам побегут…
   – А как все? У меня врагов необозримо! Сказуют – заморил, веретенником кличут, сам слыхал… И думаю я того Семкуколодника заковать крепко… забоец, сила – цепи рвет, и терять ему нечего… Один стрелец мне уж доводил: «Тюрьма-де, боярин, сговор ведет – мекает сойти!» Теперь вот проведай, девка, кои из холопей с худородным Чижом сговор ведут… укажи стрельцам таких заковать, на съезжую свести – пытку налажу…
   – Холопей тех знаю, воевода отец, укажу заковать, а Семку пугать, мыслю я, рано… надобен он!
   – Тогда вот возьми с собой флягу вина со смертным зельем… стоит в подклете… ведомо оно тебе?
   – Вино знаю, боярин!
   – Углядишь самовольство, когда будет с тобой на грабеже, – опой его, он бражник, за то и на харчевом попал, што опоили, а изопьет смертного, – кинь собакам… недорого стоит…
   – Знать буду и делать, боярин!
   – Теперво – помещиков, кои к нам не враждуют, не тронь, они наша заступа у царя, зори тех, кои ропотят… за то и Чижа указал сжечь – ропотил на меня… Так еще, дочь моя разлюбезная, холопка, черное мясо, зови на пир помещиков, буду угощать и хмельных пытать: кто из них друг, кто ворог.
   Воевода, захмелев, стучал кулаком по столу, – мигали свечи, приплясывал ковш на столе.
   – Помещики, отец, боятся меня – на зов не поедут…
   – Пошли Акимку дворецкого!..
   Воевода замолчал, голова повисла к столу, кулаки разжались. Домке показалось – упился старик, снести его на кровать, но когда от ее шагов задрожали половицы, воевода вздрогнул, поднял голову, сжал кулаки:
   – А, кто? Ты, Домка?
   – Я, боярин! Опочинул бы…
   – Нет, Домка, неси золочену ендову с вином – ту, знаешь? И кубок наш родовой чеканной – ведаешь, псица?
   – Тебе, боярин, того вина пить не лепо… с него ты бредишь… срамное говоришь и про бога…
   – Неси!
   Матерая девка вышла. На огромной ладони правой руки, вернувшись, внесла золоченую, сверкающую алмазами ендову средних размеров; взяв ендову за кромку свободной рукой, поставила тихо на стол, и из-за пазухи сарафана вынула тяжелый золотой кубок.
   – Ставь и жди!
   Воевода вихлялся на кресле, спинка кресла потрескивала, а кругом запахло хмельным, и запах тот с запахом горелого фитиля и воска, будто мало видимый туман, полз по горнице. Старик ворчал:
   – Ренское питье, бусурманское…
   Уцепив за кромку тяжелый кубок, погрузил его в ендову.
   – Голову мутит, а до души не доходит, – наше дойдет! С нашего вина, настойного на пьяных кринах, коли и мертвеца напоить, то, зри, запляшет! А ты, – воевода поднял лицо на образ, – пошто меня ране времени мертвецом сотворил? Пошто не содеял меня таким, как дурак Ивашко Хованской… без меры он блудил и бражничал, а его бей батогами, жги на огне – все стерпит… Даже бродячего нищеброда, коего ныне от кандалов спустил и богатырем содеял, меня же до времени извел до костей… Или нет тебя? Бог, кто зрел тебя из смертных? А не зрели – то и нет тебя… сказки про тебя идут! Сказки надобные, штоб пасти скотину, кою кличут смердом!
   Выпив неполный кубок вина с зельем, старик начал громко дышать. Бледное, слабо пожелтевшее от света свечей лицо, отечное на веках и под глазами, медленно краснело. Упрямо тряхнув головой, воевода сбил с головы тюбетейку, она сползла на колени. Желтая лысина старика покраснела, пот крупными каплями выступил на лысине.
   – Вино-с! К-ха, вот! С того зелья, обжигающего нутро до души, – если она еще есть во мне, – я на сажень в землю зрю и вижу в гробах мертвецов… я зрю в облака скрозь чердаки и хоромы в бездну неба и вижу луну, на ней Каин Авеля побивает. [311 - Книжники XVII века и суеверные люди так объясняли лунные пятна.]
   Старик выпил еще кубок.
   – Огонь! И будто как монетчика, кто схитил цареву штампу и делает воровство, меня свинцом расплавленным скрозь гортань наполнили до пят [312 - …свинцом расплавленным скрозь гортань наполнили до пят! – По Соборному уложению 1649 г. таким образом казнили фальшивомонетчиков.]! Я нынче все хочу клясти! Ты, черевистой тихоня, ты, покровитель хвалителей и богомольцев, чернцовбражников, епископов хитрых, как и мы, иуды-воеводы, крестопреступники и воры, утвержденные тобой, царь! Я знаю, кто ты есть, царь!
   Костлявыми кулаками старик застучал по столу.
   – Ты думаешь, не знаю, кто ты? А вот – выродок предка Андрюхи Кобылы [313 - Андрей Иванович Кобыла – московский боярин времен Ивана Калиты к Симеона Гордого, по происхождению тевтонский рыцарь. Родоначальник многих дворянских фамилий: Боборыкиных, Колычевых, Коновницыных, Романовых, Сухово-Кобылиных, Шереметевых и др.]. Что есть кобыла по-древнему? А вот – лакиния, но лакинией звали гулящих кабацких женок! Кобыла тот у Семена Гордого [314 - Семен (Симеон) Иванович Гордый (1316–1353) – великий князь московский с 1340 г. и владимирский с 1341 г. Старший сын Ивана Даниловича Калиты.] царя слугой был и, может статься, псарем? А мы? Мы, Бутурлины, бояре, с боярами Челядиными [315 - Бутурлины… с Челядиными – старинные боярские роды, восходящие к выехавшему из Седмиградской земли (Пруссии) на службу к Александру Невскому «мужу честну» Радше, от которого также произошли предки А. С. Пушкина. Таким образом, род Бутурлиных в самом деле древнее Романовых, но Бутурлины «выходцы из Прусс».] при Грозном Иване шли обок… Вы же все со Кобылой вашим выходцы из Прусс, зане из Колычевых выполз Федор Кошка [316 - Федор Кошка – младший из пяти сыновей Андрея Кобылы, приближенный великого князя Димитрия Донского, оставленный им во время похода на Мамая в 1380 г. «блюсти Москву». Прямой предок Романовых и Шереметевых.], тот, што Донскому Дмитрию служил… прадед царицы Настасьи [317 - …Царица Настасья (ум. в 1560 г.) – первая жена Ивана Грозного, происходила из рода Романовых.], Грозного жены от Романовых, и был он потаковщик татарве поганой, о нем похвально Эдигей-мурза [318 - Эдигей-мурза (1352–1419) – эмир Белой орды; основатель Ногайской орды, с 1397 г. – темник (командующий войсками) Золотой Орды, а после смерти Тимура в 1399 г. ее фактический глава. В том же году при реке Ворскле разбил войска литовского короля Витовта, в 1406 г. убил Тохтамыша. В 1408 г. совершил набег на Московское великое княжество, разорил Нижний Новгород, Рязань, Серпухов, Верею, Дмитров, Клин.] сказывает… И я, боярин кровной, родовитой, за службу и кровь и раны перед царем, наследником псарей, осужден псом ползать у трона… дрожать за свои дела… Прикажешь вот такой стерве, как Домка-холопка: «Убей Бутурлина» – и убьет!
   – Боярин, отец, очкнись!
   Выкриков девки старик не слыхал, он бредил, но голос его крепнул.
   – Слепыми силен ты, царь! Холопским неразумьем володеешь и приказываешь: «Сожги, девка Домка, боярина Бутурлина!» – сожгет. Напишешь мне: «Давай, воевода, свою любимую холопку Домку в Москву» – и я, твой пес, пошлю свою слугу надобную без замотчанья, ведаю, што ей там будет! Сам боярин и воевода, а боярская милость, как жареный лед… Там ей жилы вытянут, на дыбе встряски три – и дух вон, помрет, как собака, ибо служила господину, как собака… Бесперечь… пошлю! А пошто? Да знаю – как ни паскудно твое от предков из веков исхожденье, но ты стоишь надо мной с палкой, именуемой скифетр… и еще потому, штоб оберечь от пытки свои кости, рухлядишко, хищенное поборами и лихвой да разбоем, спасти… Оно мне любезнее чести…
   – Боярин, очкнись!
   – Бог – пустое место! Царь – столь же пустое. Трон – скамья, обитая вотолой! Но бог и царь прикрученному родом боярину – как железный обруч, накаленный в огне, куда ни шатнись – жжет! И нет исхода, нет! А пошто? Тьфу вам, царю и богу!
   Старик стал рвать на себе рубаху и, вскочив с кресла, клочьями рубахи начал кидать в образ. На столе попадали и погасли свечи, погасла лампада, мотаясь на цепях, звенела тихо и капала маслом. На стене двигался царский портрет, готовый сорваться. Не устояв на ногах, старик упал. Домка подняла полуголого боярина и, как ребенка, снесла на кровать. Воевода заснул.
   Боярин мертвецки спал, храпел со стоном изредка, а Домка, не шелохнувшись, сидела на кровати у господина в ногах.
   Очнулся воевода, скинул с себя одеяло, которым был покрыт до плеч, спросил:
   – Домка!
   – Тут я, отец воевода!
   – Чай, я лаялся во хмелю?
   – Гораздо лаялся, боярин!
   – Хулил кого или так?
   – Хулил, боярин, бога и государя… Меня грозил в Москву на пытку дать…
   – Тебя ништо! Не потребуют меня к ответу, спи спокойно…
   – А потребуют, отец?
   – Потребуют? Сама знаешь – моя шкура боярская дороже холопки. Ты тля… Вот перед ними вину свою отдать надо… Держи, голова кружится…
   Домка помогла воеводе стать на ноги.
   – Веди к образу. Пошто не горит лампада?
   – Запахнул ты ее, боярин… кидал в лик рубахой.
   – Велик грех окаянному, велик!.. Я пожду, заправь фитиль, затепли.
   Домка зажгла лампаду и погашенные на столе свечи. Старик стукнул костями колен в пол, сложил на груди обросшие седой щетиной руки, слезным шепотом говорил:
   – Владыко милостивый, прости грешника… велико согреших!
   Потом читал «Верую» и «Отче наш». Кончив читать молитвы, пал лицом в землю.
   – Господи, спаси, сохрани царя государя Алексия, вину мою пред царем очисти, и здравия молю ему…
   Воевода указал Домке на ночное дело собрать ватагу бывалых холопей и Сеньку обрядить в боевую справу:
   – Пистолей ему не давать!
   Старику хотелось самому проверить и оглядеть всех. В последнее время, кроме Домки, воевода никому не верил, – «по рожам увижу, каковы».
   Он приказал дворецкому дать ему кафтан и сапоги черного хоза, а когда одевался, в горницу, где еще недавно сидел прикованный к скамье Сенька, робко зашел десятский из Тверицкой слободы. Воевода хотел было прогнать мужика, но раздумал: «Спрошу у него о ворах, што на Волге объявились» – и вышел из своей спальни.
   Мужик без шапки кланялся у порога. Воевода, сняв треух, помолился на иконостас, боком оглядывая мужика, спросил:
   – С каким делом топчешься тут?
   – Да, отец наш, рыбки, стерлядок, тверицкие ловцы тебе прислали и поклон воздать!
   – За рыбку скажи спасибо ловцам! А еще как у вас? Не были ли воры, што с Дону на Волгу переметнулись?
   – Слышали, отец, слышали, токо они до нас не бывали.
   – Живите с береженьем, караулы ночные штоб были еженощно, на крышах ушаты с водой, веники да, как указано мной, от пожога мылен бы не топили, а кузницы были бы за селом в поле…
   – То у нас ведетца, батюшка! Сполняем и караулы еженощно, и мерники с водой – все, как положено…
   – Добро! Што нынче ловцы-молодцы промышляют?
   – Да, батюшко, нынче все поголовно уехали на сей берег… сказывают, их помещик Ворон зазвал… И погребли насельники все, недоросли тож… Много они ему, Ворону-то, приклонны, – икру да рыбу у их скупает по доброй цене…
   – Ворон зазвал, сказываешь? Не лгешь?
   – Ни, батюшко!
   – Ну, иди! За рыбу благодарствую…
   Проводив взглядом мужика, воевода вышел на крыльцо в черном кафтане, подбитом куницей, на голове – осенний треух, в руках – плеть, за кушаком – пистолет.
   Вглядывался в сумрак. С Волги на город наволокло туманов, небо понизилось, месяц светил за белесыми тучами, но лика своего не показывал, и было от того сияния далекого мутно, сумрачно. Старик думал: «Может быть, хитрый смерд налгал мне о рыбаках? Ну, пущай! Пока не грянут на дело, проведают, есть ли на Волге лодки!»
   Воеводе подвели бахмата, и, как указано, у седла два пистолета. Бахмат – густогривый, с крепкими ногами, серый, с крупной головой.
   Немой высокий холоп конюх помог боярину вложить ногу в стремя. Сняв треух, воевода покрестился в сторону Спасского монастыря. Тронув бахмата, сказал себе негромко:
   – Опасаетца Ворон… поганое мясо! Рыбаки? Поди, лгет мужик…
   За рубленым городом, как всегда, воеводу ждала его ватага, ждала на тот случай, если вздумается старику отменить дело.
   Воеводу первая встретила Домка, немного впереди нее на пегом коне, издали черном, ждал Сенька, а еще поодаль-десять рослых холопей на сытых конях.
   Домка в железной шапке, в кожаной рыжеющей куртке, подбитой панцирем, чернел из-под куртки короткий кафтан, на ногах малые моршни [319 - Моршни, как и уляди, – голенища, длинные кожаные.], ноги до колен оголены.
   «Не человек спромышлял тебя… черт из железа отлил…» – подумал неведомо почему воевода, оглядывая могучую фигуру Домки.
   Тронул легко плетью бахмата, приблизился.
   – Ты без оружия пошто? – спросил старик.
   Домка откинула чалдар суконный на своем коне, ответила:
   – Пистоли иму да келепу, отец. – И накрыла оружие чалдаром.
   Домке украшать чалдар воевода не велел – «штоб не было к тому призора».
   – Хвалю, – справилась и спряталась… Они тихо подъезжали к Сеньке.
   Воевода оглядел гулящего. Заметив при бедре Сеньки только сулебу, сказал тихо, слышала лишь Домка:
   – У того, для кого вино взято, окромя сулебы, нет оружья?
   – Нет, отец воевода!
   – Пасись… – совсем тихо прибавил старик, – огненного бою ему не верь…
   – Знаю, отец, только дал ты холопей непошто… от многих людей, коней – сполох… Мы и вдвоем бы…


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное