Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 44 из 65)

скачать книгу бесплатно

   Улька подумала: «Что укажет Семен, то и принесу…» Оглядев кандалы, сторож, уходя, наказывал:
   – Ведите себя смирно! Приду в утре, а нынче тюрьму замкну.
   Он ушел, и слышно было, как гремел у дверей большой избы железный запор да ключи звенели.
   Сенька снял со своих рук кандалы, кинул к дверям, подошел к столу и стариков расковал. Когда Сенька бросил кандалы, на лязг железа дверь из большой избы приоткрылась, кто-то заглянул к старцам, потрогал брошенные кандалы Сенькины и исчез. Сенька подобрал кинутую к порогу цепь, положил на лавку, а старовер в черепки с красками из кружки подлил воды и кистью на чистом листе страницы рисовал контур человека в длинной красной одежде с золотом на вороте и рукавах. Потом, заменив кисть на перо, вверху страницы написал по-печатному: «Слово о девстве», а внизу более мелко, но тоже печатными буквами, начертил: «…Глаголет Иоанн Златоуст, аще муж и жена престанут от греха и воздержатся от скверного блуда и ложе свое бога ради нескверно сохранят, и сии убо наричаются воистину девственницы воздержания ради…»
   Сенька подошел, остановился сзади старца, прочел написанное им, сказал:
   – Если б люди тебя, старик, послушали и измышления твои поняли, то в миру жили бы одни волки!
   – Это, молочший, тебе запутал ум Лазарко-еретик!
   – Никто меня не запутал, а думаю я еще такое, что если б бог, которому ты молишься, и коли бы он был вездесущий, увидал твое писание, он бы сжег тебя вместе с твоей книгой!
   – Пошто? Опомнись! Опомнись, парень!
   – Видишь ли, а еще понимаешь ли ты? Кто бы молиться твоему богу стал, если б блуда не было между женой и мужем, – ведь и детей не было бы?
   Старец Лазарко начал ехидно хихикать и пропищал:

   – Добро сказал, младень живой! Истинно вправду. Старовер поднял голову от писанья, хотел спорить, но в это время распахнулась дверь, и в избушку тюремный сиделец большой избы с пуком зажженной лучины, пригнув голову, крикнул:

   – Эй, новой сиделец, поди к нам!
   Сенька ушел в большую избу, притворив плотно дверь в горенку старцев.
   Окна избы закиданы всякой мягкой рухлядью, чтоб со двора не был виден огонь.
   Трое стояли с пуком зажженной лучины, иные ютились по углам да сидели на лавках. Мохнатый, угрюмый мужик, заросший бородой и волосами, подошел к Сеньке, сказал:
   – Нам вот всем надоело молоть воду на воеводу, воли хотим!
   Другой, сидя на лавке, курил. Начал так:
   – Слух прошел, што воевода иных из нас порешил на Москву послать. Москва – она ведомая всем! И, може, с нами тебя закуют да увезут.
   Мохнатый сиделец снова пошутил:
   – Москва – што доска: спать широко, да везде гнетет.
   – Повезут – и думать буду, а нынче я вам пошто?
   – Терпи, скажем!
   – Вишь, дело кое: прознали мы, што ты человек большой силы, железа гнешь да сымаешь с себя, у нас же другой такой имеется, имя ему Кирилка.
   Опять заговорил курящий трубку:
   – Умыслили мы взять того Кирилку в атаманы, а ты ему будешь есаулом, собьем заметы да сторожей со стрельцами побьем и уйдем!
   Заговорила вся тюрьма – лиц почти не видно было в лучинном дыму:
   – Воевода – ирод! Прежние в тюрьму бабу аль старуху пущали!
   – Рубахи нам, портки они мыли.
Бутурлин не пущает баб, завшивели мы.
   – У кого деньги – шти варили!
   – Покупали хлеба!
   – Оружие, кое у стрельцов, – отбить!
   – А там и воеводу припрем!
   – Нельзя в городу – в лесу зачнем шарапать!
   – Мужик гол, да в руках кол – на него надежа, будет и одежа!
   – Перестаньте бавкать! Дело надо думать, дело-о!
   – И вот два таких богатыря – клад наш! Ты да Кирилка!
   – Вы нас из тюрьмы сведете!
   – Да как? – спросил Сенька.
   – Просто – начать со сторожей и до стрельцов добратца.
   – С пустыми руками до стрельцов не добратца! – сказал Сенька.
   – Эй, запечной богатырь, выходи! Из-за запечья слышался громкий храп.
   – Выходи! Кирилка!
   Храп затих. На голоса из-за печи, потягиваясь, вылез саженного роста, весь черный от пыли и печной сажи, детина. Сенька вгляделся в большого человека, шагнул к нему, обнял:
   – Кирилл! Ты жив? А думал я – тебя в Коломенском убили, в Медный бунт.
   – Неужто я сплю? Или в сам деле ты – Сенька?
   – Да… А вот Таисия объезжий убил, и я того объезжего кончил!
   Кругом раздались радостные голоса:
   – Так вы, вишь, приятство?
   – А мы мекали-зовем Кирилку атаманом, да за атаманство, думали, будете бороться… хе!
   – Сами знают, кому атаманить!
   – Силу свою ведают, коли товарищи!
   – Гей, дружки! Зачинайте сказывать нам, как лучше уйтить…
   – Воевода голодом морит, кои православные даяние в тюрьму дают, и то указал отбирать на сторожей.
   – Истекаем от глада!
   – Непереносно!
   На крик из разных углов и на голоса кругом него Сенька ответил:
   – Без хитрости да без оружия только даром головы положим!
   – Кирилка, скажи ты!
   – То же и я вам сказываю, – ответил Кирилка.
   С полатей слез один сиделец – он больше все лежал на полатях. Слезал редко. Роста он был малого, с узким лицом и маслеными волосами пепельного цвета. Волосы всегда у него блестели, хотя он их не мыл и ничем не мазал. Бородка жидкая, такого же цвета, как и волосы. Глаза слегка косили, казались хитрыми, схож на служилых людей. С ним никто не говорил, и сам он больше молчал.
   – Слышал ваш сговор. А меня хотите ли с собой брать? Все молчали.
   – Зрю, не хотите? Тогда и из тюрьмы без моего совета вам не уйти. Вот слышали – он вам говорил правду! – Маленький человечек ткнул рукой в сторону Сеньки. – И можно утечь без урону в людях. А как? Знаю только я. Возьмете – знайте, к бою я несвычен, подьячий – казнен тюрьмой за подписку и прелестные письма. Грамоты воеводе не оказал. С прежней тюрьмы сшел, был в бегах, нынче сказался гулящим.
   – Дельно укажешь – берем из тюрьмы!
   – Нам твои руки в бою не надобны!
   – Еще уговор, слово свое, знаю, держите… Когда будем на воле, сыщите для меня скарлатной кафтан… в ем я утеку за рубеж, на Ветку: там раскольники епископа ищут, а я начетчик и того чина мыслю у них досягнуть!
   – Хо, черт! Нам вона атамана одеть надобе, вишь, на ем ряса по швам ползет… он не просит одежи, а ты: «дай кафтан да шорлат». Где таковой сыскать?
   – Мы тя обвесим бархатами бургскими, што и на возу не увезешь!
   Человечек повернулся к приступку печи:
   – Тогда управляйтесь без меня, а я лягу! Не бойтесь, к воеводе на вас поклепом не пойду.
   – А ну, говори; кафтан сыщем, купца коего убьем – и все.
   Человечек вернулся, провел рукой по воздуху:
   – Слушайте все! Один из нас, хоша бы я, закричит: «Слово государево!»-такого воевода должен из тюрьмы вынять. Воеводу Бутурлина я знаю – чтит он себя великим боярином, а когда говорят то «слово», ведает – ему беспокойство чинят, и он озлится, приедет сам к тюрьме, палача приведет, зачнет тут же под окнами на дворе пытку стряпать и допрос сымать, какое-де «слово» и не облыжно ли и впрямь «государево»? Того, кто кричал в тюрьме, придут стрельцы брать… четверо их и пятеро бывает… у нас же двое таких, кому мало и десятка стрельцов… оглушат их снятыми кандалами, скрутят, кафтаны наденут, сабли да карабины заберут, а битых сунут на полати и рты им заклеплют. Воеводу тоже можно скрутить – иные из ваших доспеют к тому.
   – Досмотреть надо, чем скрутить стрельцов!
   – Сказал дельно! Иное потребно досмотреть!
   – И досмотрим! – уверенно ответил человечек, гладя рукой свои маслянистые волосы. – Все досмотрим, товарищи… только, как говорил он, – снова указал на Сеньку, – не тамашиться и не спешить! Може, женку кою сыщем, – ей наказать, с едой ли, с чем, верви тонкой крученой просунуть в тюрьму… будут верви – и дело близко!
   – Орудуйте смело, а то у нас в брюхе засвербело! – пошутил мохнатый сиделец.
   Подьячий хотел говорить еще, но у тюремных дверей завозились многие шаги. Огонь лучины потух, окна мигом очистились, а подьячий, царапая кирпичи, залез на печь.
   Тюрьма притаилась. Сенька ушел к себе. Там он при свете огарка свечи со стола надел свои кандалы и кое-как успел нацепить замок.
   Вошел сторож главный, который и раньше приходил, сказал Сеньке:
   – Воевода к себе зовет, – идем!
   У дверей тюрьмы с факелами ждали стрельцы – пять человек. Один из них – десятник с постным, строгим лицом-оглядел Сенькины кандалы, сдернул с них замок, крикнул:
   – Воруешь?
   – Чем? – спросил Сенька спокойно. – Замок порван!
   Видимо, посулы, данные от Ульки старшему, помогли: сторож спросил:
   – Как изломил замок?
   – И не ведаю как, – ответил Сенька. – Клопы едят, может, во сне тамашился да два раза, сонный будучи, с лавки упал.
   – Надо о том довести воеводе! – сказал стрелецкий десятник.
   Сторож ответил:
   – И так на всех нас воевода зол, а ты хошь пуще злить.
   – Так не поведем!
   – Пошто так, служилой? Замков не занимать стать – дам новой.
   Сторож завернул в сторожевую избу, принес замок; старый снял, а новый замкнул на кандалах, ключ передал стрелецкому десятнику: – Ведите и молчите.
   Сеньку увели. Сторож на двери тюрьмы накинул железный замет.
   – Парень тихой… Кабы все таки были, и добро бы. Он ушел в сторожку.
   Воеводский дом с рундуками, высокое крыльцо в два схода. Над сходами покатые крыши. Дом был сумрачен, светилось лишь одно окно, не закрытое ставнем. Мутно маячили на хмуром небе вековые деревья. Стрельцы вошли в сени воеводского дома, десятник, приоткрыв дверь, сказал:
   – Привели, отец воевода!
   – Ведите сюда! – ответил голос из горницы.
   Когда ввели Сеньку, старик кончил молиться перед золоченым иконостасом в углу, утыканным огоньками лампадок.
   Горница высокая. В брусьях матиц железные кольца-видимо, для дыбных веревок. В одном кольце даже висел ремень с петлей. Стол среди горницы покрыт ковровой скатертью с кистями, на полу ковер большой. На столе пылали две толстые восковые свечи в медных шандалах.
   – Ждите меня с ним! – сказал воевода и вышел в другую горницу низкой дверкой.
   Он скоро вернулся с цепью и замком.
   – Сажайте-ка молодца вон на ту скамью, – указал воевода. Сенька шагнул к скамье, сам сел:
   – Добро, сам конь в кузнице ногу дает…
   – Окрутите-ка молодца-беглеца, нищеброда, по тулову замест пояса цепью.
   Сеньку окрутили цепью. Сзади к кольцу у цепи стрелецкий десятник сунулся повесить замок.
   – Дай мне! – сказал воевода. – Еще дай ключ от ручных кандалов.
   Десятник передал ключ и замок. Воевода снял с Сеньки ручные кандалы, цепь ручную перенес назад и за кольцо у поясницы укрепил один замок. Концом цепи, снятой с рук, прикрутил правую ногу Сенькину к тяжелой скамье, вделанной в пол. У перекладины скамьи внизу воевода навесил второй замок.
   – Так с ним вольготно поговорить можно! – сказал старик и прибавил: – Стрельцы, не надобные здеся, ждите в сенях… позову… – Он спрятал ключи в карман кафтана.
   Стрельцы, стараясь не громко стучать сапогами, вышли, оставив в горнице запах пота и винного перегара.
   Сенька молчал.
   Воевода, уперев в лицо гулящего мутные глаза, казалось, не видел ничего, но его глаза, хмурясь, разгорались, потом открылись широко, стали зоркими, и старик ехидно заговорил:
   – Собачий сын! Страдник! Вор! Чти честь – за одним столом сидишь с боярином…
   Сенька сказал:
   – Затхлой хлеб есть – мала честь!
   – Полюбилось вору пряженину на харчевом дворе есть да медом запивать?
   – На вольной воле всяко пивали, а тут у тебя за боярским столом в цепях худче тюрьмы!
   – Ну, парень, бавкать закинем – дело сказывать позвал… Будь готов на Москву оборотить! Там тебя примут на горячие калачи палачи… кнутом обдерут, ребра повынут, на огне припекут, после чести на шибеницу вздернут… Може, и голову на кол!
   – Виселица надобна не мне!
   – Кому же?
   – Таким, как ты, сатана!
   – Пес, ай, пес… Забоец служилых людей!.. Стрелецкая служба тяжка стала… и думаешь, укрылся? Сыск по тебе не закинут-к нам прибежал с женкой, а та женка – раскольница… Святительским собором иереев указано раскольников пытать и, ломанных на пытке, угонять в Даурию дикую!
   Сенька потупился, подумал: «Неотложно, как спустит, поднять тюрьму».
   – Гляди в душу свою черную – кнут, петля близко!
   – Не о душе пекусь…
   – Што ж ты, разбойник, иное помышлял?
   – Идя к тебе, думал – не напусто зовешь: служба-де ему кая от меня надобна, и нынче понял – глумиться любишь над теми, кто в твоих руках… тюрьму голодом заморил…
   – Тюрьму я кормлю.! Иные воеводы сидельцев пущают побираться: кто подаст, а иной плюнет, я же два куса хлеба даю.
   – Смерти и пытки, сатана, твоей я не боюсь!
   – А женка? Ей то же будет, – становщица, с забойцем в блуде живет!
   – Моя женка, как и я, огня и смерти не боится!
   – Эх, не привык я бродяг выручать из беды, да с тобой хочу попробовать… покривлю душой перед великим государем – с ляцкой войны меня любит… простит, коль проведает мое попустительство… Не укроюсь: служба твоя мне надобна – угадал, вор! Девку-раскольницу, что харчуется у звонца Ильи-пророка, не трону… слово мое крепко, а ты за оное будешь мне писать обыски и челобитные… Дьякам то дело верить не могу, они мои вороги. Тебя не боюсь – твоя голова у моих дверей в притворе зажата. Сам я пишу коряво и спотыкчато… што говорить тебе буду и што ты писать зачнешь, берегись, штоб меж нами было!
   – Того не бойся! Не будешь голодом морить да во вшах держать – писать буду толково, дело письма знаю…
   – И я знаю, што сбег ты с Троицкой площади из стрельцовподьячих!
   Воевода, боязливо косясь на Сеньку, достал из стола склеенный столбец бумаги, перо и чернильницу, подвинул Сеньке все и быстро, как от огня, отдернул руки.
   Сенька в пути отрастил длинные волосы и курчавую каштановую бороду, глядя на воеводу, ухмыльнулся в бороду.
   – Чему ты радуешься, разбойник?
   – Смешно мне – зовешь служить, хочешь верить тайны свои – и меня боишься… Хитер, а малой истины не понимаешь: убить тебя – себе же лихо сотворить…
   – Добрым быть к тебе не мыслю… не думаю такого, то и верить не могу… ты не простой нищеброд, а забоец!
   – Хочешь, правду молвю: убил тех, кто были грабители худчие разбойника.
   – Знаю… такого много, но и от гулящих, как ты, слыхал много того же самого, о чем судишь… Бери перо, пиши!
   Сенька приготовился, воевода раздельно и четко стал говорить:
   «Сыну моему Феодору Васильевичу, окольничему государеву! Днесь пишет к тебе родитель твой, наместник и воевода боярин Василий, сын Васильевич… немешкотно, без замотчанья сходи ты, Феодорушко, к думному Башмакову дьяку Демке, снеси ему, псу, не скупись, ценные посулы. Посулы те дай, Феодорушко, ему хитроумно, штоб не заподозрил чего, а допреж узнай – все ли у его в дому по-доброму, и не поругался ли он с женой, и по службе какова удача… Не обижайся, покланяйся ему, он, собака жадная, а пуще хитрая, возьмет посулы не сразу… поломаетца, потом, не бойсь, примет. Поговори ему: „то-де, государев большой дьяк Дементей, тебе от меня в почесть, а мой-де почет к тебе в удивлении великому твоему разуму на государевой царевой службе, заботу, которую и мой родитель ведает в устроении и благоденствии земли русской. Ты же на службе и денно и нощно, в трудах не щадишь живота“. Ну, там сам знаешь, как лучше его, кобеля, убаять! Узришь ежели, што он пообмякнет и тебя обласкает и, статься может, зачнет отдаривать, и ты отдарков от него отнюдь не бери-жаден он до боли в черевах! И еще покланяйся и как бы, после государева и царицына здоровья, обо мне к слову вспомни, будто бы ненароком: што-де старичонко… не от сей-де день взысканный милостями великого государя, а вот сидит-де вдали от светлых государевых очей, погибая душой в одиночестве… Сидит-де, правит царскую службу честно и за ту честную службу наживает едино лишь поклепцов и шепотников лукавых и ворогов, кои-де ежеденно плодятца, изветы кляузные пишут, измышляют всячески и сыщиков с Москвы на него зовут. Ведай, Феодорушко, што посулы Демке, сколь бы ценны ни были, сочтем без спору…
   «Плодятца-де на него поклепцы все дворянишки, коих не единожды великий государь в жильцы на Москву призывал, а они той службы избывают, насыкают тех дворянишек пьяницы подьячишки губной избы, да те, коих мой родитель за нерадивую службу прогнал. А теми-де кляузными делами поклепцы моему родителю едино лишь службу государеву вести мешают…» И как углядишь, Феодорушко, што дьяк речь твою примает душевно, и ты, сын мой, упроси его – слова сыщешь – за меня у государя дядьчить, штоб царь шепотников на меня не слушал, пуще же заговори с ним о девке Домке моей, через родителей закупной рабе… «Доводят на нее поклепцы, што она конно разъезжает, грабит и жжет помещиков, а она девка, гилью отнюдь не займуетца, то уж-де явная безлепица, штоб девка могла пялить на себя пансырь али бехтерец… Врагам такое надобно, потому они и вороги, им-де надобно, штоб у родителя ее отняли, а она-де его верная псица, стережет старика, ибо иные холопишки, жадные до посулов, его бы, воеводу-боярина, и зарезали… Она-де, та девка, в дому родителя моего стоит клюшницей, рухлядишко стариково ведает»… Да так и убайкай ево, сын мой, штоб он сам под меня нос не подточил, ему-то, Демке, пуще всех сыскные дела сподручны… И иное поговори: «кабацкие-де и таможенные деньги с приписью дьяков да целовальников, как делали встарь иные воеводы, мой-де родитель берет за себя… и ту-де казну напойную таже тамжоную, он-де, холоп великого государя, отсылает полностью в приказ Большого дворца. Поклепцы же доводят, што родитель мой устраивает и шлет ее вполу, а не целостно». Еще дьяки докучают мне из Пушкарского приказу, што якобы рушу государев указ: не даю-де «Городовой сметы [307 - Перепись воинских людей и оружия при них.]» и «Перечневой росписи [308 - Описание укреплений городских, сколько башен, и ворот, и пушек на стенах.]»; смету и роспись привезу с собой, как закончу сидеть на воеводстве, поруха случилась за то, што грамотных подьячих не сыщешь, а кои есть – те бражники, вирают дела, а то еще, што-де на жалованье им денег нет, и указу о том ему не посылывано. Казну же государеву опасаю пуще своих очей… опас-де ей нынче велик множится. Слышно, я чай, и на Москве: на Дону у казаков объявился вор большой, Стенькой именуетца. Попрал тот вор запрет казацкой старшины, а как реки половодьем взохнули, набрал тот Стенька голытьбы казацкой да беглых московских и иных холопишек, кои сбежали на Гуляй-поле и в городки верхнего Дону. Прогреб на чайках своих речкой Камышенкой в Иловлю-реку, а водополье нынче не в пример годам велико, с Камышенкой да Иловлей нынче и Волга слилась, волокчи лодки им не надобно, ворам, – ширь, глаз не хватает! Сила, сказывают, Феодорушко, у вора Стеньки копится ежеденно… беда висит на вороту всем воеводам!»
   Неведомая до того радость шевельнулась в Сеньке. От той радости задрожала рука, он перестал писать.
   Воевода уперся взглядом в руку Сеньки, встал со скамьи, кряхтя пошел в угол к иконостасу. Там на лавке лежали плети и кистени. Старик выбрал плеть-трехвостку, а когда пошел обратно, помахивая плетью, то на конце разветвлений плети постукивали железные шарики. Не спеша подошел сзади Сеньки, заговорил негромко, почти спокойно:
   – В стрельцах бьют на козле, я же тебя на скамье сидячего употчеваю, крови добуду, а в остатке клопам кину, пущай пососут…
   Сенька был мало сутуловат, теперь еще больше посутулился, втянул голову в плечи. Он слышал, как, готовясь бить его, пыхтит за спиной злой старик. Воевода начал бить Сеньку, приговаривая:
   – За радость приходу воров! А то не зови воеводу и боярина сатаной!
   Сенька молча терпел удары.
   Не добившись крика, воевода сказал со злобой:
   – К черту в пекло! – Он кинул плеть на ковер у стола. Торопясь, пошел в тот же угол, громко, отрывисто ворчал:-А, а-га! Кудри отрастил, сидя в тюрьме, басоту навел? Я тя сделаю распрекрасным Иосифом! Ворам палачи носы да уши снимают, дай же и я тебя комолым сотворю!
   Воевода повернулся, в руках его звякнули клещи. Старик шел к столу. Сенька быстро поднялся и сел – цепь тянула к скамье. Гулящий изогнулся, натужась, разломил звено цепи, и цепь упала. Сенька выпрямился во весь рост. Старик остановился, попятился – его ошеломил страх. Клещи звякнули на ковре под ногами. Воевода замахал руками, как малые ребята в драке, он открыл рот кричать. Сенька сказал:
   – Закричишь – убью!
   Нога была прикручена к ножке скамьи, вделанной в пол. Сенька, нагнувшись, рванул железо, оно со звоном и треском дерева сорвалось. Гулящий, повалив скамью, пнул ее и встал, отойдя от стола. В руках его был обрывок цепи.
   – Закричишь? – спросил он, шагнув к воеводе.
   – Разлюбезной, не… не кричу!
   – Тогда вели стрельцам уйти, и будем говорить!
   Воевода, боязливо оглядываясь на Сеньку, подошел, приоткрыв дверь, крикнул. Голос срывался:
   – Стрельцы, идите, ждите у ворот…
   Слышно было Сеньке, как скрипнула дверь и на крыльце затопали ноги. Старик вкрадчиво заговорил:
   – С клещами шутил я… где мне быть палачом?.. А ты, смирной человек и надобный мне писец, вишь, спужался меня… Бежать тебе некуда, мы добром поладим…
   – Чего ты хочешь?
   – Хочу уйти в другую половину – страху нагнал на меня пуще, чем я на тебя… Ты жди!
   – Иди, ждать буду!
   Воевода вышел в ту же малую дверь в глубь дома.
   Сенька снял остатки цепей с ног и все железо, бывшее на нем, покидал в угол к дверям. Ждать пришлось недолго. Воевода пришел с пистолетом в руке, а за ним, выше его головы на две, шла матерая баба в кожаной куртке, крепкие ноги бабы до колен оголены, под курткой короткий сарафан, на ногах зеленые чедыги, на голове бумажная шапка в железных пластинках. В правой руке бабы келепа [309 - Келепа – молот с острым концом, им запорожцы в боях разбивали панцири.]. Вместо кушака между курткой и сарафаном повязана петлей тонкая веревка.
   – Домка, оглуши его – и наш суд! – крикнул воевода. Сенька сказал:
   – Менять слово берегись!
   Баба молча пошла на Сеньку. Лицо ее было хмуро и решительно, Сенька метнулся в сторону, баба быстро шагнула, взмахнув келепой.
   – Убить не бойся! – кричал воевода.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное