Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 41 из 65)

скачать книгу бесплатно

   – И еще, великий государь, за утеклецом есть вина… Тот убитый подьячий Глебов довел мне, что стрелец Семка Лазарев, год тому исшел, как, будучи во хмелю и буйстве, на том кабаке поджег мохры на ярыге кабацком, а был тот ярыга из княжат Пожарских.
   – Выходит так, что утеклеца мне же замест суда и защищать приходится? Что сжег ярыгу утеклец – явный навет, дьяче! О том, пожоге ярыжном целовальник Аника с товарищи дали отписку, «что-де Пожарский князь, кабацкий ярыга, сгорел собой… Спал-де он у стойки кабацкой впритык, а со стойки свеча с огнем упала, и на ярыге портчонки загорелись… пьяны были все, а мне-де из-за стойки не видно было…» Там ему и место, тому князю! Покойный родственник его, стольник и воевода князь Семен Романович, кой брал со мной город Мстиславль у ляхов в 1654 году, сокрушенно говорил: «Убили бы того пьянчугу кабацкого, свечу бы богу поставил». Род Пожарских ярыга срамил!
   – Великий государь! Говорю я не из корысти, едину лишь правду хочу познать, а по «Уложению» утеклецу Семке полагается бой кнутом. Так укажи его, когда сыщут, на дыбу взять, пусть скажет: он ли убил Пантюхина и Глебова?
   – Вот так бы и начал! – улыбнулся царь. – От кнута до дыбы недалеко, сыщут утеклеца, вели пытать! – Царь тяжело вздохнул, прибавил: – Ух, устал я! Пора подкормиться! – Он повернул к трону за посохом. Бояре кинулись, подали посох с драгоценным шариком царю, царь повел рукой в воздухе: – Прошу всех в столовую палату за многие труды отдохнуть за брашной и романеей.
   Не видя дьяка, сказал:
   – Дементий! И ты с нами будь…
   Обычны крики, шум и колокольный звон в Кремле. У Судного приказа по снегу и у Троицких ворот бродили просители. Одно было необычно: староста-подьячий собрал в писцовую палатку всех площадных подьячих и объявил:
   – Семка Лазарев, товарищи, нас посрамил!
   – Чем?
   – Чем, Ерш, щучий сын?
   – Вот вам и щучий сын! Утек парень из стрельцов, с площади тоже, и нынче мне в старостах не быть!
   – Пошто так?
   – А по то, все мы ручались за него, – я же особо еще и глядеть был должен за ним… да вот…
   – Пошто ен утек? Може, скорбен чем и лежит дома?
   – Нет, робята! Сказывать о том не надо, потому имя государево тут поминается, а только дьяк мне довел: «Тебе-де, Лучка, старостой площадным не быть! Твой писец из стрельцов утек, свершив убойное дело… Комнатной государевой думой и великим государем ему приговорено – дыба и кнутобойство… указано сыскать! Убил подьячишку Глебова да пятисотного стрелецкого дворянина…»
   – Вон што-о? Ну, тогда дело зримое – утек!
   Подьячие разошлись по площади, а учитель Сенькин, Одноусый, ушел попытаться сыскать Сеньку и предупредить. Идя в Стрелецкую слободу, вспомнил, что Сенька, обнимая, сказал: «Прощай, старик!»
   Подьячий пришел к Петрухе на двор.
Никто ему не встретился: он пробрался в дальний конец двора, зашел в избушку, где много хороших вечеров еще так недавно провел. Изба нетоплена, пусто, только на окне лежал табачный рог да в углу стоял стрелецкий карабин, на лавке валялся точильный брусок, и у стола было немного насыпано не то муки, не то толокна. Еще у самых дверей на гвозде висел малоношеный стрелецкий кафтан – белый с желтыми нашивками поперек груди.
   «Извели! Угнали вороги такого парня!»-сказал про себя подьячий. Сев к столу, подпер бороденку кулаком и незаметно для себя заплакал.
   Послышались быстрые твердые шаги. В избу вошел Петруха в бархатном малиновом кафтане. Он видел с крыльца, как проходил по двору старик. Теперь, войдя в избу, держа шапку в руке, шагнул к столу. Заметив слезы на глазах старика, сказал:
   – Бежал, черт! Ты же по нем плачешь? Не стоит того.
   – Пошто, Петр Лазаревич, не стоит?
   – Бежал! А я за него с боярином Артамоном ручались, и ныне как приглянется царю. Не приглянется, а похвалить тут нечего… Мою службу не попомнит, тогда батькин дом раскопают дотла.
   – Дитятко, Петр Лазаревич! Не таков был твой брат, штоб впусте бежать. Ведомо тебе ай нет, што на него Глебов Якунко грызся? Якунко же первый доводчик у Башмакова, дьяка!
   – Того не знаю.
   – А я знаю! И думаю, што пакость Якунко норовил сделать не ему одному, а и тебе.
   – Мне-то чем мог угрозить?
   – Так вот, вместях были, и пьяной Якунко Семену в глаза грозил: доведу-де на тебя и брата, што-де рядил тебя в кафтан Стремянного полку, а ты и стрельцом не был, и помешали вы тогда сыску Земского двора!
   – Да… теперь понимаю… Пантюхина тоже изведал гораздо… Може, у них сговор был?
   – А как же без сговору? Беда пала на дороге – оба шли с кабака Аники, слыхал я на площади.
   Петруха, тряхнув кудрями, кинул шапку о пол:
   – Эх, старик! И я бы убил доводчиков.
   – Так вот, дитятко, Петр Лазаревич! Из-за утеснителей сгиб грамотной, честной паренек, и я плачу.
   – Сыск идет по нем… сгиб, а сыщут – худо ему будет! Ой, худо! Давай-ка изопьем чего. Будто ты у него в гостях!
   Боярский сын вышел, когда вернулся, дворник нес за ним на подносе ендову с медом и кубки.
   Садилось солнце. Через низкий старый тын солнце заглянуло в избушку. Золотой вечерний свет заиграл на светлой ендове и серебряных ковшиках. Избушка была с окнами со всех сторон, чистая, как будто только что прибранная. В углу раскинулась широкая кровать с розовыми от вечернего солнца подушками, печь с раскрытой заслонкой, казалось, ждала хозяев и скучала без огня.
   Одноусый, все еще морщась от слез, сказал, чокаясь ковшом с хозяином дома:
   – Из тепла и света угнали вороги…
   – Ништо… он их дальше угнал… вот не вернули бы! – ответил Петруха.
   Под часовней, ютившейся на пустыре, в глубокой яме, обвешанной по стенам черным, сидел и ждал своей поры Сенька. Посреди черной горенки – налой, на налое прилеплены две толстые церковные свечи, огонь свечей горит ровно, не мигая. На налое – раскрытая книга. Сенька не раз читал эту книгу. Теперь подвинулся на высокой скамье к налою, повернул страницу. На него из угла глядели черные, как стены, столетние образа с гневными угодниками в манатьях, персты подвижников уперты в кожаные книги.
   Стенька читал:
   «…В том же Хозарине будет черница девою, дщи некоего болярина. Седящи в келий своей, услышит в винограде своем птицу, поющу песни, иже ни ум человечь возможет разумети. Она же, открывши оконца и хотя обозрети птицы, птица же, возлетевши, и зашибет ее в лицо, черницы тоя, и в том часу зачнется у нея сын пагубе, окаянный антихрист. И, родивши его, срама ради отдаст его от себя в град, нарицаемый Вивсаиду, в том же граде вскормлен будет, а в Капернауме царствовати будет…»
   Сенька подумал: «Почему антихрист, а не Христос родится от черницы? Та же сказка о бесплотном зачатии».
   Сзади его, на лесенке, выходящей в часовню, показались ноги, и Улька спустилась в подземелье.
   – Скушно тебе, Сенюшка?
   – Душно мне здесь!
   – А ты вылезай в часовню, сюда не ходят. Едино лишь в праздники старицы прибредут.
   Улька развернула узелок с едой.
   Сенька жил здесь недолго, но ему казалось, что сидит тут целый год.
   Ночь, и утро – как ночь. Сенька вставал и думал: «Близится весна, пора уходить! Но куда уйти? Весной запоздаешь – не уйдешь… не уйдешь, пока болота не обсохнут. Надо уйти до вешней воды. Уйти? Бродить меж двор в чужом городе? Бродячих имают и для тягла и для опроса – такое опасно!..»
   Проходила ночь и черный день в черной яме. Сенька стал падать духом.
   Ложась спать, Улька сказала:
   – Была на дворе Морозовой боярыни. Сенька полюбопытствовал:
   – А она не признала тебя?
   – Нет… Я сменила вид, да ей и некогда глядеть… С юродами сама стала как юродивая. Слышала я там, что царь семнадесятого марта, на Алексеев день, именинник, и Прокопьевну, боярыню, во дворец звали, и ведомо всем – не едет она, сказалась болящей. Сама же яств, печенных никониянами, да поцелуя царской руки боится. Царя она чтет безбожником, архиреев царских зовет еретиками.
   – Кончит не краше нас: сожгут в срубе или, как Федор, юрод, пророчил – «в яме сгноят!».
   – От Аввакума не отстанет… ничего не боится – идет за старую веру. Вот зачала говорить, а не о том, что надо.
   – О чем же надо?.
   – Двадцатого дня, на третий своих именин, проведала я, царь пойдет в село Измайловское, на Москве же глядеть останутся два старика – Воротынский [298 - Воротынский Иван Алексеевич (ум. в 1679 г.) – князь, видный государственный деятель XVII в. Двоюродный брат царя Алексея Михайловича по матери, сопутствовал царю во всех походах, с 1664 г. – ближний боярин. Со смертью Ивана Алексеевича пресекся древний княжеский род Воротынских.] Иван да окольничий Петр Долгоруков, брат Юрья. Стрельцы рады – в караулы не пойдут, и решеточные сторожи радуются – решетки в городу и городовые ворота всю ночь будут отперты… привычка у стариков не мешать нищим и убогим провожать царя… Нам, Семушка, в ту ночь уйти самая пора.
   Сенька было начинал дремать, но от ее последних слов повернулся, забеспокоился, приподнялся на локте:
   – Знаю… уйти нам пора! Реки еще не тронулись, и вода с гор не пошла… Нам же мимо городов идти стороной придетца. У городов, у мостов имают, тащат на Ямской двор, там прикащики, дворники да дьяки.
   – Вода с гор не пошла, Семен, да солнце припекать стало… Местом, сказывают, поверх льду вода бывает, мешкать не надо!
   – Мешкаю я, мое подружие, оттого – город на Волге не избрал… пытаю, как могу, какой бы лучше.
   – Лучше Ярослава города не ищи! Там звонец у церкви Ильи-пророка, мой дядя, живет.
   – Сказывали давно – город богатой, а ты того ярославского дядю видала?
   – Нет!
   – А как он нас не примет?
   – Вот, гляди!
   Улька распахнула ворот рубахи, на шее у нее на цепочке черный крест нательный.
   – Давно ли носишь крест? До сей поры не видал его.
   – На днях отец навесил, сказал: «Поди в Ярослав, дяде скажи, пущай приезжает в Москву, мне уж не бывать к ему. А город большой, иноземцы в нем торгуют, да русских купцов, нищелюбов, много. Крест покажи – тебя признает». Он все думает, что я нищая… Да и куды мне от тебя? Смекнула я: коли Семену на Волгу надо – город лучше не искать.
   – Ну, Ульяна, успокоила ты мое сердце, буду крепко спать! До сих мест не знал я, куда направиться. Собери в дорогу топор, котелок, соли и сухарей, – идем!
   – Спи, не думай: в путь все слажено. Засыпая, Сенька пробормотал:
   – Ты у меня дороже золота… диаманто-ов…
   Хотя ушли от Москвы далеко, но Сенька знал – сыскивают и дальше. Ночи короче стали, были светлы от луны, но к утру крепчал мороз, а шли они с Улькой сплошным лесом, глубоким снегом. Сенька все тащил на себе топор за кушаком, кису с панцирем, шестопером и платьем кое-каким, а также мешок с толокном и сухарями. Ульке нести поклажу не давал:
   – Без мала двести верст идти. Боюсь, ослабеешь.
   Две ночи им удалось проспать в гумнах, не заходя в деревню, выбирались до свету, чтоб люди, придя за корминой скоту, не увидали их на гумне.
   Выйдя на дорогу, Сенька шел впереди. Улька, бредя сзади, крестилась по утрам на восток. Когда слышали, что кто-либо ехал, сворачивали в сторону, прячась за кусты, потом шли снова, редко останавливаясь для отдыха. Разница была та в ходьбе, что Сенька, чем больше шел, тем становился упрямее, чтоб достичь своей цели, а потому силы его не падали. Улька с каждым походом до становища слабела. Они перешли широкую реку и много поперечных мелких речек. Эта ночь застала их в лесу. Близко жилья не было. Сенька задумал уйти в сторону от дороги и там развести костер. Решили вскипятить воды да поесть толокна. Ели всухомятку. Сенька почувствовал, что падают силы.
   В лесу он отоптал снег под густым кустом, натаскал кокорья, натесал сухих и тонких щеп. Работая с бронником Кононом, всегда в кузнице разводил огонь – привык к тому. Сенька надрал бересты, достал трут, высек на трут огня, но трут ветер выдувал из рук, и огонь долго не ладился. Бересто, подожженное, корчилось в трубку, гасло, а в лесу все темнее и темнее становилось.
   «Огонь сперва надо беречь, как новорожденного ребенка… вырастет большой, тогда, того гляди, глаза выколет», – думал Сенька, собирая сухие ветки. Он отрывал тающий снег, паром глушивший вспышки огня.
   Наконец они согрелись. Улька, накалив котелок, натаяла в нем снегу. Вода закипела; посолила ее, всыпала толокна, прибавила масла, – они поели. Наголодавшись, они съели не один котелок толокна. Сенька подостлал армяк, сказал:
   – Ложись! Я за огнем погляжу. У огня было теплее, чем в гумне.
   Улька, завернувшись головой в армяк, спала. Сенька, прислонясь к ней, полулежа дремал. Стреляло горячими углями от костра. Сенька сбрасывал угли, упавшие на платье, щупал за кушаком пистолеты и думал: «С дороги, быть станет, огонь виден? Придут, гляди, имать». Он дремал, но ему становилось все холоднее – что такое? Вспомнил, что второй раз, ночуя на гумне, надел панцирь. Панцирь нахолонул, стал похож на льдину, положенную ему на грудь и плечи. Сенька встал, снял панцирь, загнел его в кожаную суму. Снова сел, привалясь к телу Ульки, и крепко задремал.
   Его разбудил какой-то крик, похожий на лай собаки, потом по вершинам деревьев прокатилось уханье. С высокой сосны сыпался снег. Когда Сенька вгляделся туда, увидал два крупных, светлых, как у кошки, глаза. С сосны снялась, обметая с деревьев широкими крыльями снег, крупная птица.
   «Пугач?» – подумал Сенька. Он только слыхал о филине, теперь догадался, что птица была тот самый сказочный филин. Филин разбудил вовремя – огонь почти потух, и Сеньке пришлось встать, чтоб оживить его, но о крепком сне думать было нельзя. Разгоревшийся костер стрелял углями, а от потухающего было мало тепла. Еще забота слушать, не идут ли с дороги ловить.
   Эта забота была лишней. Ямщики, заметив огненные искры в лесу или нанюхав подступивший к дороге лесной дым, хлестали лошадей и, уехав, крестились: «Пронес бог!» Лесные дороги кишели разбойниками.
   Сенька заботливо кутал Ульку и думал:
   «Путь не мал… для ног тяжел, – я выдержу, а ее беречь надо…»
   Утром, с зарей, они еще раз поели толокна с сухарями, напились горячей подболтки овсяной и направились, держа путь чуть правее севера. Путь Сенька рассчитывал по солнцу. Оно, на их счастье, вставало с того дня, как вышли из Москвы. В этот вечер, не давая закатиться солнцу, Сенька вдали стал намечать пристанище на глаз.
   «Хорошо бы, – думал он, – кабы озерко какое, чтоб черпать воду, а не таять…»
   Наглядывая место для ночлега, Сенька думал: «Улька отставать зачала. Надо с этого постоя идти тише, отощает женка…»
   Он почувствовал за спиной тяжесть кожаной сумы, в которой лежал панцирь: «Я тоже устал? Вишь, сума грузит – худо спал».
   В лесу темнело. «Опять таять снег? Воды нет близко…»
   Сзади его, шагах в десяти, отчаянным голосом закричала Улька:
   – Ой, Семен! Семен!
   Сенька оглянулся: широкоплечий парень в нагольном полушубке, в ушастой заячьей шапке, тащил Ульку в охапке, убредая в сторону от тропы. Сенька спешно зашагал к парню:
   – Не тронь женку, черт!
   Парень поставил Ульку в глубокий снег, вывернул топор, ответил угрожающе:
   – А ну! Лезь! Не таких шибал.
   – Вот ужо налезу!
   Сенька взмахнул топором, парень уклонился, зорко вглядываясь в Сеньку, готовясь ударить топором так, чтоб нараз покончить бой.
   В стрелецком воинском ученье был один прием – рубить бердышом не размахиваясь, а прямо тычком. Парень, выждав минуту, взмахнул топором, норовя Сеньке в грудь, Сенька подался назад и применил стрелецкую выучку. Когда топор парня чуть задел его по армяку, Сенька быстро шагнул, сунул лезвием топора парню в лицо и раскроил ему лицо до затылка. Труп не упал, а осел в снег.
   Раздался свист и крик:
   – Эй, гляди! Исаула-а!
   Сенька вытащил посаженную в сугроб Ульку одной рукой, поставил с собой рядом на утоптанные следы; в другой руке он сжимал топор, заметив, что из ближнего куста на него высунулось дуло пищали. Знал – цель оружия переводить трудно, увернулся в сторону и изо всей силы ударил по пищали обухом топора. Пищаль упала в куст. Кругом трещали мерзлые ветки, из кустов с разных сторон вылезали люди – кто с топором, кто с кистенем. Сенька понял – попал на разбойников, крикнул:
   – Эй, молодцы! Мы люди гулящие! Чего от нас возьмете?
   – Двоих убил! Посуху уплыть хошь…
   – Я убил одного!
   – Лжешь! Другой у пищали пал, башку раздребезжило.
   – А, так? Тогда давай рубиться!
   Сенька быстро отоптал кругом себя снег, поставил Ульку сзади, сунул ей топор и вынул из-под полы пистолет.
   – Кто первой? Похороню здесь!
   – А, не бойсь!
   – Напирай, ребята!
   – Ты с рогатиной, вали вперед!
   – Го-го-гой! Кто у вас тут?
   Так послышалось с отзвуками по вечереющему лесу, Те, что пошли на Сеньку, остановились:
   – Пождем! Ватаман иде…
   – Уби-и-ил на-ших! Васку-у!
   Подошел высокий костистый детина с темным лицом, в черной бараньей шапке. Сенька вгляделся в атамана: низ лица у него, начиная с носа, был багровый от сплошного родимого пятна.
   – Ух, удаль! Мекал я – тройку коней завалили, а они человека с женкой пугаютца.
   – Не трусим – тебя ждем!
   – Васку с Митькой сшиб, – вишь, пистоль в руке!
   – Стой, не напирай! Зря не топчись, а мы перемолвим.
   С атаманом подошло еще человек десять – кто в полушубке, иные в вотоляных [299 - Вотола – та же дерюга, но затканная цветным.] кафтанах. У всех топоры спереди за кушаком, кистени и рогатины в руках.
   – Кто таков? Спусти дуло, сказывай. Сенька опустил руку с пистолетом.
   – Гулящий человек! Сам разбоем кормлюсь, а твои набежали. Без слова женку мою схапил и за кусты понес – того убил. Другой пищаль из куста сунул, стрелить не справился. Стрельца не бил – едино лишь топором по дулу стукнул.
   – Так, ватаман, ён стукнул, что у Митьки башка лопнула!
   – Ложей его по лицу.
   – Того не бил, – топором по дулу стукнул. Не купец я, не подьячий, сам от суда бегу.
   – Кто ты – не нам разбирать!
   – Разбирать такое просто! С добра пеше по дикому лесу не бродят. Глянь, сучьем сапоги изодрало, онучи видно!
   – То правда! Только как рассудим? Ты двоих наших убил!
   – Убил неволей, сам зришь.
   – Так вот оно порешим! Давай руку десную и будем бороться. Кто оборет – свой закон постановит: оборешь меня – будешь у нас первый гость, вином напоим и кашей накормим; я оборю – тогда на становище тебя судить будем за смерть наших товарыщей. Эй, молодчии! Вправду ли я затеял?
   – Так, ватаман!
   – Сила твоя ведома, борись!
   – Можно бы его и тут похоронить, да наскочили вы. Он же, вишь, и нищий и голодный, быть может, а наша правда – голодных не обижать.
   – Чего еще? Правда твоя!
   – Борись!
   Атаман подошел к Сеньке:
   – Не бойсь, дорожний! Спрячь пистоль. А вы, – обратился он к своим, – отопчите снег!
   Десяток людей, начали месить ногами снег. Скоро было выбито катище кругом шагов на двенадцать.
   На середине катища атаман протянул Сеньке руку:
   – Дай руку, а ране суму кинь.
   Сенька сбросил суму с плеч, подал руку, атаман сжал его пальцы своей рукой, крепкой, как железо, но его рука была меньше Сенькиной, и всю ее он охватить не мог. Левой рукой атаман поймал Сеньку за кушак и так плотно прижал к своему бедру локоть, что Сеньке до кушака атамана было не добраться. Сенька ухватил атамана левой рукой за шею, потянул к себе. Шея сильного человека мало и непокорно сгибалась. Сенька понатужился и, согнув борцу шею, притянул его голову к своему левому плечу.
   Атаман приподнял Сеньку на воздух, подержал и поставил, потому что Сенька широко расставил ноги и, выгнув спину, тянул туловище к земле. Атаман сказал:
   – Ходи!
   Тогда они сделали круг, а когда атаман хотел Сеньку вернуть вправо, потом быстро влево, Сенька подставил ему ногу.
   – Под ногу не бей! – сказал атаман.
   – Добро! Не буду под ногу брать.
   Сенька все крепче притягивал голову атамана к плечу, а когда дотянул, прижал. У атамана из ушей показалась кровь.
   – Будет, спусти! – хрипло, с одышкой, сказал атаман. Сенька отпустил. Они рознили руки и отошли друг от друга.
   Сенька надел на плечи суму.
   Атаман отдышался, одернул кафтан, расправил плечи и крикнул:
   – Ребята! Дери бересто, скоро тьма станет. Зажгете, будем править к становищу.
   – Гей, ватаман!
   – Чого надо?
   – А чья взяла? Не поняли мы.
   – Вишь, тьма мешат!
   – Мало ходили, мы и не разобрали!
   – Вы мою силу ведаете?
   – Чого спрашивать – знаем!
   – Так вот: если бы он хотел быть у нас атаманом, я бы к ему в есаулы без спору пошел!
   – Вон ён каков, дорожний!
   – Идем!
   Намотали на прутье бересту, подожгли и двинулись, спархивая снег с кустов. В сумраке прыгали тени елей, берез розоватых, а высокие сосны, отливая рыжим по стволам, выдвигали из сумрака ледяные лапы, то мутно-белые, то серовато-сизые, – огонь шел с передними. Вверху где-то небо сияло клочьями, темное, ночное, утыканное звездами. И Сеньке оно казалось чужим, страшным и морозным.
   Улька в темноте держалась за Сеньку и, не успевая глядеть под ноги, часто падала.
   – Утомилась? – спросил ее, вполуоборот глядя, Сенька. Она ответила слабым голосом:
   – Ох, и устала, устала!..
   Они дошли. На широкой лесной поляне, окруженной вековым лесом, горели огни.
   Огни горели так, что Сенька не понял-ни одна искра не вылетала вверх. Огонь светил по низу, выделяя ближние кусты и нижние ветки деревьев. Костров не было. В снежных глубоких ямах тут и там были положены толстые бревна одно на другое, бревна горели с боков, огонь ударял на ту и другую стороны, а чтоб тепло не терялось, с той и другой стороны было загорожено во всю длину пламени жердями. К жердям привешены ветки ельника. Огонь упирался в еловые стены, согревая их, как хорошая печь. Снег под горевшими бревнами и кругом них протаял до земли. Земля, согретая огнем, была, видимо, сухая. Сенька спросил атамана, он шел впереди:
   – Как это у вас делается?
   – Што? – спросил атаман, не оборачиваясь. – Огонь дивно горит, а вверх нейдет?


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное