Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 34 из 65)

скачать книгу бесплатно

   За столом, где еще недавно Сенька с Кононом обедали, сидел подьячий Земского двора. Уставясь в бумагу, почти водя по ней жидкой бороденкой, закусив седой ус, писал, не глядя ни на кого, иногда дул на озябшие пальцы рук, не глядя на избу, спрашивал:
   – А еще что писать? Чего взяли?
   – Тут, дьяче, малой жбан пива – так мы разопьем!
   – Пейте, да не всё!
   – Оставим тебе!
   – Вот те спас, уторы останутся!
   Сенька коротко подумал, с чего начать. Стрельцы его заметили. Один сказал:
   – Стремянным бахвалам не место быть с нами!
   – Тоже думают погреть руки! Ехали мимо, а конь привернул…
   Сенька выдернул саблю, шагнул к Конону, разрезал веревку, стянувшую руки бронника. Конон удивленно вскинул глаза, признал Сеньку, замычал и улыбнулся, встал на ноги. На него вскинул глаза подьячий, писавший опись взятого, выпустив ус изо рта, закричал, как заблеял по-козлиному:
   – Ты, куричий сын, чего шалишь?!
   – Делаю то, что надо, а тебе, лычная борода, вот! Чти… Вынув из-за пазухи, Сенька разложил перед подьячим лист князя Одоевского. Подьячий взял лист, бегло оглядел его, неторопливо полез в карман киндячных штанов, достал завернутые в грязную замшу очки, надел на покрасневший от холода нос, прочел внимательно, заблеял, хмуря клочки бровей:
   – Беру сие на Земский двор!
   – Бери, да обыск останови!
   Тем же голосом подьячий приказал:
   – Стрельцы, обыск сорван… есть лист большого боярина – не шевелить, покуда што бронника Богданова.
   – Завсегда так! Едва лишь рухлядишку перекинешь с места на место, ужо кричат: «Руки убери!»
   Конон, шагая по избе, запер дверь, потом сыскал полушубок, накинул на широкие плечи; понял, что обыск остановлен, подошел к одному стрельцу, ловко выдернул из его ножен саблю, оглядел ее и так же ловко, с маху всунул обратно.
   – Твоя, новая! – крикнул стрелец, не зная, что бронник не слышит.
   Конон подошел к другому и также оглядел саблю, узнал в ней свою и все же сунул в ножны стрельцу. У третьего чуть приподнял и не вытаскивал из ножен. В это время вылез из-за бехтерцев, из угла четвертый стрелец. Конон подошел и к этому. Стрелец не хотел дать вынуть сабли. Сенька крикнул:
   – Дай ему глядеть, что взял!
   – А ты тут при чем, распорядчик?
   – При том! За хищение раздевают и в окно шибают. Стрелец неохотно сам вынул из старых ножен саблю. Сабля была с золотыми разводами по лезвию и рукояти.
   Конон вывернул из руки стрельца саблю, воткнул в стену. В углу повозился мало, нашел новую саблю, сунул стрельцу. Тот молча принял. По-хозяйски зорко бронник, похаживая, прибирал разбросанное в углу у дверей, нашел четыре старые сабли, кинутые стрельцами, поднял их, плюнул в железный хлам и выкинул сабли на улицу прямо в снег.
   Стрельцы, выходя, подобрали сабли.
Подьячий лицемерно крестился на образ в угол, где сидел, читал какую-то молитву, потом, кланяясь, втягивая ус в рот, пробормотал:
   – Отписку беру! Дворянину и дьяку передам; с боярином князем сочтемся и, даст бог, еще сюда оборотим.
   Сенька ответил ему:
   – Когда оборотишь, будем считаться; теперь же просим убираться туда, откуда пришел!
   – Добро, стрелец! Не в свое ты дело заехал – придем, сыщем!
   Стрельцы давно ушли. Подьячий побрел, оглядываясь и не спеша.
   Сенька нашел прежнюю доску и на окне, у которого спал, кусок мелу, написал:
   «Крестный твой, князь Одоевский, выручил и брат мой Петр!»
   «Спасибо, Семен! Сонного меня взяли – я бы им показал», – ответно Сеньке написал бронник. Он передал мел, Сенька еще написал:
   «Живу у брата в Стрелецкой! Скоро туда приди, Конон. Разломай стену, из сундука Таисия вынь кису с жемчугом, принеси к нам. Двор сыщешь так: двор стрельца Лазаря Палыча, а ныне тот двор белой живет, и за его сыном Петром числится. Петр – мой брат, боярской сын».
   Конон ответил:
   «Кису сыщу, принесу, лишнее замажу там же!»
   Сенька с Кононом обнялись как братья.
   Сенька, садясь на коня, сказал стрельцам:
   – Товарищи, поедем на тот же двор и выпьем вина или браги.
   – Добро, добро!
   Гулящему старик дворник остриг кудри, подровнял бороду. Сенька надел длиннополый сукман серый. Поместился он во дворе брата в новом домике, выстроенном Петрухой на месте древнего сарая, в котором Сенька, перед тем как уйти к Таисию в Коломну, в ночь смерти родителей ночевал. Тогда на полу сарая он жег огонь, боясь черной смерти.
   На другой день, как он перебрался сюда, зашла черноризница Улька. Она сбросила монашеское платье, хлопотала для него, мыла избу, в небольшой глинобитной печи варила обед, а в белом прирубе с дверью из избы была Сенькина кровать. Настал вечер. В Кремле зазвонили к вечерней службе. Она не ушла, оделась и ждала Сеньку; Сенька помогал глухому конюху убирать и кормить лошадей. Пришел, Улька собрала ужин.
   – Останься на ночь… – сказал он ей, глядя на нее. Улька потупилась, краска залила лицо, сказала:
   – Завтра останусь… умоюсь дома, сегодня еще старицы ждут с вестями про Аввакума…
   Дождалась, когда он кончил еду. Прибрала на столе, пока он мыл руки. Подошел, молча обняв, прижал к себе.
   – Простил ли? – шепотом спросила она.
   – Не спрашивай – жду, как прежде.
   Она еще больше раскраснелась лицом, но не кинулась к нему на шею – ушла.
   Петруха после службы сам пришел к брату на новоселье. Оглянув дом, спросил:
   – Черница прибирала?
   – Она, – ответил Сенька.
   Митревна тоже завернула с большой оловянной торелью – на ней медовые ковриги. За ней старик дворник, ее муж, принес ендову вишневого меду и чарки.
   Братья сели за стол.
   – Думаю, брат, устроить тебя стрельцом! Слух такой есть, что царь указал верстать в казаки [274 - …верстать в казаки… – Городовые казаки – войско, размещенное главным образом в пограничных городах; за службу им давали земельные участки.] и рейтары гулящих людей… Я же поручусь за тебя: возьмут в стрельцы.
   – Эх, Петра, не хочется царю служить. Петруха засмеялся:
   – Ты что мекаешь? Из стрельцов альбо казаков гулящим быть переход велик?.. Не бахваль своей вольной волей: придет день и час – улетишь, коли захочешь: «яко вран клевати мясо ратных людей».
   – Ух, Петра, много в тебе разбойного сокрыто, – улыбнулся Сенька, прибавил: – Орудуй по мне: иду в стрельцы!
   – Гоже так! Теперь, как только появится черница, пошли ту Юлианию купчине молвить: «Жених-де шапку жемчуга сыскал, когда прислать?»
   – Знает ли она дом купца?
   – Сваху знает и дом знает. Сваху послать худче: не вышло бы чего? На черную патрахель не то купцы, бояра с доверием глядят. Юлианию знают, обходит она, ведомо мне, со сбором денег на Аввакумовы часовни.
   – Добро, пошлю ее, Петра.
   – Не мое то дело, Семка, но гляжу я: ты эту черницу давно ведаешь?
   – Близко знал – кровь разогнала… чья кровь, потом скажу.
   Братья допили мед, расстались. Сенька в своем прирубе хотел спать и долго не мог уснуть: в родном доме одолевали воспоминания. Засыпая, он решил: «Память о Таисии живет во мне и жить будет. Дела его не закину: не прельстят меня ни похвала, ни слава от царя, коими дорожат бояра… сколь сил хватит, буду служить народу, а не царю! Улька?.. Улька?..» – Сенька крепко задремал, но, собрав волю, продолжал думать: «А что ее казнить, отгонять? У ней никого, а у меня кто есть – брат? У брата, помни, своя дорога! Улька любит меня… из-за любви предала Таисия… надобна она… ведает многие пути… и ниче…го не… бои…тся».
   Сенька уснул.
   На первых днях масленицы к Петру, Сенькину брату, пришла посланная от купца старуха с извещением:
   – Пусть готовятся! Старший-де к молодшему сам едет-жалует, а потому-де жалует, что жених поспел, а родителей у него нет и ему, старшему, честь ронить не у кого…
   Старуху угощали медами хмельными, блинами маслеными. Накушавшись, она просила по горницам и повалушам ее поводить и подклеты показать. Она не говорила, кто такова, но Митревна сказала Петрухе на ухо:
   – Сваха!
   На прощанье Петруха ей подарил три рубля серебряных. Посул она приняла и сказала:
   – За спасибо, петушок, красной стрелецкой гребешок, молвю тебе, а ты слухай: купец во хмелю… заедет, дело заведет, не зевай – крути круче, и невеста в тай мне оное наказывала: у пьяного дума одна, у тверезого другая…
   На масленице кабаки всю ночь открыты, а пьяная Москва – разбойная. От лихих убоя можно было ждать за каждым углом.
   Петруха велел конюху купеческую сваху отвезти до дому; в сани садясь, она еще выпила на дорожку.
   После свахи день спустя сам купчина приехал на паре вороных. На запятках саней у него два рослых молодца в полушубках, шитых цветным нитяным, оба в волчьих треухах и валенках.
   Вороными сам купец правил. Купец был в легком хмельном кураже.
   Не снимая высокой куньей шапки, поклонился Петрухе. Петруха, сняв стрелецкую шапку, ответил купцу поклоном, пятясь перед ним к лестнице в горенку.
   – Годами мы разошлись, да честью ровня: я – купец, ты – боярской сын!
   Петруха молча взял купчину под руку, повел вверх.
   В горнице на столе приготовлена ендова серебряная с медом имбирным и ковши к ней кованые, тоже чеканного серебра.
   Купец покрестился на образ в большой угол и в большой же угол сел.
   Петруха, стоя, потчевал. Купец выпил только полковша меду. Подул на руки и, крестясь, тяжело вылез из-за стола, взяв с лавки кинутую им шапку, махнул рукой в сторону лестницы:
   – Веди, кажи хозяйство!
   Сошли во двор. Петрухе думалось, когда он пошел рядом с купцом, что сват глядит на все его добро с насмешкой. Ждал злых слов, но купец молчал.
   В рухляднике каждую мягкую рухлядь щупал, а когда Петруха с зажженной свечой отводил далеко руку, говорил строго, как отец сыну:
   – Свети, парень!
   Сапоги и чедыги брал в руки, стучал толстым ногтем указательного пальца в подошву, ворчал в бороду:
   – Тонко… менять надо!
   Вернувшись, в горнице в углу купец умыл руки, Петруха дал ему рушник утереться. Сел на то же место в красный угол, сказал:
   – Мед наливай – мне и себе! Не стой, хозяин, сядь!
   На камкосиную розовую скатерть стола положил плашмя волосатые большие кисти рук. Хмуро глядел, как две стряпухи по очереди ставили на стол ендовы с медами, блины, икру и масло.
   Ковш за ковшом купец, не дожидаясь Петрухи, пил хмельной мед и бубнил сквозь зубы:
   – Лей и пей! Себя не забывай – день завалящий, не торговой – гулящий…
   После каждого ковша гладил пышную длинную бороду, темно-русую с малой сединой. Иногда левой рукой сверху вниз гладил тучное брюхо, будто уминая туда проглоченные блины. Икнув, не крестил рот, а расправлял усы. Когда выпил столько, что иной давно бы под столом валялся, но у купца только лишь покраснело лицо да таусинный бархатный кафтан с цветными травами по синей земле стал теснить у ворота бобровой оторочкой; он, ослабив кушак, расстегнул ворот и кафтан освободил от крючков, пьяно и вместе воровато подмигнул боярскому сыну:
   – А жемчуг как? Мы на обеде… яйцо в лебеде…
   Петруха молча налил по ковшу меду, кланяясь, подал купцу его ковш:
   – Выпьем, поговорим…
   – Пить?! Пить можно, да ответ жду!
   – Мой ответ тут! – Петруха нагнулся под лавку, достал кожаную кису и потрусил прямо на скатерть стола жемчуг. Купец взял горсть жемчуга, положил на широкую ладонь, иные жемчужины помял волосатыми пальцами; помолчав, заговорил:
   – Скот, парень, у тебя ништо… рухлядь ношена… – хулить грех… Распорядок по дому нищий… дворник ветх – ему бога для от смерти огребаться пора…
   – Есть конюх молодой и дворник тоже…
   – Коли есть, указывай от хлевов, конюшен снег отваливать! С навоза паром полы да подруб гноит – киснет снег у стены.
   Вскинул глаза на стряпуху; она ловко шлепнула на торель блины. Взял горячие блины, свернул трубкой, помакал в топленое масло, сунул в рот. Из узорчатой калиты на кушаке сбоку вытянул красный плат, отер рот:
   – По дому порядня худая… блины вот, я чай, пришлые пекут?
   – Пришлые… своей не управиться. Старовата.
   – Зови меня Лукой Семеновым; тебя, знаю я, Петром крестили?
   – Петром, Лука Семеныч!
   – Сын Лазарев будешь?
   – Все так, Лука Семеныч! – Петруха крикнул, собирая в кису жемчуг:-Митревна! – Из другой половины горенки вышла с поклоном Митревна не как всегда, а нарядная, в кике с жемчужным очельем, в темном атласном шугае. – Снеси кису в сани Луки Семеныча, положи бережно под сиденье в ящик!
   Митревна с поклоном приняла тяжелую кису.
   – Баба, сунь кису под лавку, – остановил купец.
   – Лука Семеныч, жемчуг мой не гурмыцкой, правда, только скатной и чист…
   – Жемчуг?
   – Да, да, жемчуг, Лука Семеныч!
   – Он мне не надобен!
   Петрухе вспомнились слова Сеньки: «Ежели купец чего иного не попросит» – Петруха побледнел. Купец глядел прямо перед собой на дверь горенки, по-прежнему бубнил:
   – Родители твои, покой им на том свете, торговали, молодец-стрелец?
   – В Ветошном у родителя было пол-лавки, да в манатейном ряду, у попа взято за долг четь лавки – пожгли то добро, как черная смерть шла…
   – В окно твою удаль глядел я, – чать, жемчуг грабежной? Мне хищеное брать – честь не велит…
   – В подклете в сундуках хранился, – быстро выдумав, сказал Петруха.
   Купец, задевая стол, тяжело вылез, покрестился в угол, где сидел, не глядя на образ; повернулся к дверям, часто мигал, поглядывая на огонь свечей у двери на полках. Вскинул глаза на черный образ наддверный, еще Секлетеей Петровной прилаженный, проворчал:
   – Дело… тут надо понять толком… Скот – двор старой… Жемчуг – не цена ему – хищеной… боярской аль?.. Торговлишки никакой! На Москве же един лишь нищий не торгует… Да… а! – помолчал, прислушиваясь, не скажет ли чего боярский сын, но Петруха стоял, опустив голову – ждал. – Нам же надо, чтоб капитал не лежал, а шевелился! Голова требуется, чтоб товар ведала, какой надо, и чтоб тот товар не гнил, ежели в годы лег лежать…
   Петруха поднял голову, глаза его заблестели, он кинул шапку к ногам купца и крикнул:
   – Лука Семеныч, не таюсь, что есть – глядел, лишним не бахвалю.
   Купец сел на лавку к комику, сказал:
   – Подыми шапку, сядь.
   Петруха сел. Купец перекрестился. Петруха тоже. Выходя из горницы, купец обернулся, сказал Петрухе:
   – За хлеб-соль благодарствую! Когда сошли во двор, прибавил:
   – К нам прошу хлеба-соли рушить!
   – Спасибо, Лука Семеныч! Как время сойдется, заверну.
   – Время, пес ты этакий, сыщешь! Сваху шли, а зайдешь, то с грамотным писцом – сговорную писать штоб скоро…
   Петруха от радости не знал, что сказать. Купец обнял его.
   – Жемчуг не беру – дочери пускай… Водил я тебя, как рыбину за лодкой, и маловато водил! На чужой двор гуляй, да казенной шапки не теряй… Жемчуг требовал, глядя на шапку!
   – Лука Семеныч, – рассмеялся Петруха, – эх, Лука Семеныч! Твоих молодцов семеро было, сгреблись мы, они же ворота заперли, я отбился да тын перемахнул, а шапка на твой двор тяпнула – винюсь!
   – Удал, статен, не нищий! Ну, шли сваху… Купец, садясь в сани, еще сказал:
   – Сваху шли в скоромной день – ни в среду, ни в пятницу. Сговорную писать тоже… учу – молод, вишь!
   Темнело. Распахнули ворота купцу, и пахнула снегом сыпучим, колокольцами, поддужными и пьяными песнями масленичная Москва. У распахнутых ворот, уперев руки в бока, стоял Петруха, пока в снежном тумане не исчез возок купца, а когда боярский сын вернулся в горницу, то ему казалось, что в нем самом и колокольцы звенят, и песни звучат, и сердце обвевает снежной пылью…
   – Семку зовите, эй!
   Когда братья сели меды допивать и доедать блины, Петруха сказал:
   – Счастье мне, Семка! Видал, как купчина по двору ходил, место глядел?
   – Видал… прятался от чужих глаз! Чего дивить? Такому, как ты, молодцу не до отказов.
   – У них, Семка, своя спесь – не наша! – Сваха шепнула: «Загулял: берегись, опятит…»
   – Со сговорной торопись – в пяту не пойдет!
   – Верно! Скоромной день – послезавтра, сегодня вторник. Едем, ты и напишешь!
   – Подбери видоков: дьячка церковного аль дьякона, я напишу… тогда крепко!
   – Тебя одену в стрелецкое платье – будешь слыть стрельцом, подьячим с Ивановой.
   – Ладно!
   – Семка, о моем деле кончено! Завтра о твоем приступлю к стрелецкому голове Артамону: поручусь за тебя, и ты – стрелец!
   – Эк, торопишься к царю за волосы приволочь!
   – Сердце болит, когда прячут тебя… женюсь, с женой чужие на двор хлынут: у чужих злой глаз!
   Братья пили хмельной мед вплоть до рассвета. Последними ковшами звенели долго. Петруха кричал, плеская мед:
   – За мою поруку о тебе, за стрелецкой кафтан твой и саблю!



   Боясь медлить, Петруха на масленице в четверток (четверг) послал к купцу Мешкову, Луке Семенычу сваху.
   От купца вернувшись, сваха принесла задаток в узле. Развернули плат, а в нем шарф. Шарф был тонкой шелковой ткани с золотными узорами, на концах шарфа – кисти с жемчугом. Сваха сказала:
   – Знак доброй, то невестин дар! Нынче же поезжай, Лазаревич, сговорную писать.
   Петруха нарядился в малиновый бархатный кафтан, надел шапку новую с собольей оторочкой, звезда на шапке недавнего золочения сверкала ярко на синем бархате верхушки, унизанной по швам жемчугом.
   Сенька подобрал себе, как отец Лазарь Палыч носил, белый суконный кафтан полтевского покроя с золотными поперечинами на груди. Шапку стрелецкую – околыш бобер стриженый. Ни пистолей, ни карабинов братья не взяли, пристегнули только к кушаку сабли. Ленты через плечо с рогами пороха тоже не надели.
   Выходя в конюшню, Сенька сказал брату:
   – Боюсь, Петра, что сговорную не смогу писать, – давно отвык от письма, а нынче пробовал, да рука тяжка!
   – Не велико горе! Чай, у купца свои писцы и видоки запасены.
   – Тогда, Петра, пошто мне с тобой ехать на сговор?
   – Семка! Ты – дурак; един я, не меньше чести – лишний человек со мной да еще брат.
   – А не боишься чужих, кои меня приметят?
   – Плюю на все! Сабля при мне… побоятся рот открыть. Едем!
   Кони были оседланы, братья поехали.
   Дед купца Луки Семеныча Мешкова в Ямской слободе держал двор и ямщиков – для того и выстроил дом. Сын его Семен подновил дом, кинул ямщину, избывая большое тягло и повинности, стал купцом. Внук деда Мешкова, Лука Семеныч, жил теперь в дедовском доме вольным хозяином, так как старики, оба, в год черной смерти извелись.
   На крыльце старого, широко раскинутого дома Лука Семеныч встретил жениха с братом ендовой хмельного меду. Ендову держал приказчик купеческий, а ковш кованый золоченый тускло поблескивал в руках самого хозяина.
   – А ну, гости дорогие, за здравие великого государя! Петруха, сняв шапку, выпил, и Сенька также.
   – Другой ковш, любезные мои, за государыню, царицу Марью Ильинишну, пейте!
   – Пьем во здравие! – сказал Петруха.
   Сенька молчал, но за братом выпил и второй ковш.
   – Третий, штоб покатно шел, за Луку Семенова, хозяина, сына Мешкова!
   – Пьем!
   Пили за жену купца, за дочь-невесту Анну Лукинишну.
   – Остачу допивать жалуйте в горницы!
   Купец провел братьев в обширные сени и отворил дверь в такую же обширную повалушу.
   В углу повалуши под образами – стол на двадцать человек, а потесниться – то и больше. На столе – ендовы, сткляницы водки, пива и браги с медами.
   У стола, видимо в подпитии, подьячий с ремешком у лба, стянувшим корни седых длинных волос. Подьячий в затасканном киндячном кафтане. На кушаке кафтана – чернильница с пером гусиным и песочница медная плоская.
   Подьячий сидел с краю стола, а глубже и ближе к большому углу – два купеческих приказчика в рыжих сукманах; третий, в синем, пришел с хозяином, сел рядом со своими.
   Петруха, сняв шапку, перекрестился в большой угол, где на широкой полке, уставленной лампадами и свечами, горевшими ярко, ряд черных образов: в середине Иисус, а к бокам – угодники. Все образа были черны и просты, кроме одного – Луки Евангелиста: на этой иконе блестел золоченый оклад – басма. [275 - Басма – тонкое чеканное серебро.]
   Сенька за братом покрестился также, боясь показать свое неверие. Оба они сняли сабли, приставили в угол у двери.
   – Жениху и свату первое место! – хмельно повышая голос, крикнул купец, сверкнув крупными зубами.
   Петруху пропустили в большой угол.
   – А то, жених и сват, с тобой кто будет?
   – Мой брат Семен! – сказал Петруха.
   Сенька даже вздрогнул, так он отвык от своего имени на людях.
   – Коли брат, садись рядом с женихом! – посадил купец Сеньку, сел близко, еще раз, повышая голос, закричал – Гей, вы! По-о-давай…
   Рядом с дверью в сени открылась другая дверь – уже, и понесли на стол бабы и девки в ситцевых и набойчатых пестрых нарядах блины горой, уложенные на блюдо, кринки сметаны, масла, икру на плоской торели, рыб жареных на противнях, заливное и пук чесноку да горшок хрену тертого.
   Подьячий, тряся бородой, мокрой от водки, закричал детским голосом, звонким и режущим слух:
   – Спаси, господь! И как тут брюшина выдержит? Ух, бог, помоги управиться!
   – Каково придется спине, то и брюшине! – ответил хозяин, наливая всем по широкому стакану луженому водки. – А ну, гости дорогие, единородную и единую дочь пропиваю!
   – Где же женишок? – лукаво спросил подьячий, косясь на Петруху и Сеньку.
   Ему не ответили. Он прибавил:
   – То-то! Брашна много, вина, медов и того боле, а сказка есте: «Воевода в избу, и калачи на стол!»
   – Сами не меньше воеводы! Жених наш – боярской сын.
   – Ох, ох, до воеводы ехать боярскому сыну – натрет спину! А вот слово тебе подьячего человека, хозяин…
   – Ну-у?


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное