Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 32 из 65)

скачать книгу бесплатно

   – Ничем, но стрельцов нынче же надо снарядить шведского образца мушкетами… наши с фитилями застарели, шведские с кремнем… зелье у курка закрыто накладкой, а у нас фитиль измок и зелье не травит…
   – Великий государь, пищали свейского образца делаются: нынче все оружейники к тому приказаны.
   – Добро, Артамон! Да… вот… Доводили мне на стрельцов, что они, сидя на Ивановой площади [264 - …сидя на Ивановой площади в подьячих… – Некоторые документы, например купчие крепости, разрешалось составлять только у подьячих, сидевших в палатке на Ивановской площади в Кремле.] в подьячих, чинят в поборах за купчие лихву… иные бродят по Красной площади с калачами к та же корысть… Думно мне, что оттого в боях под шведскими городами стрельцы были хуже датошных людей и в нетях их немало сыскалось.
   – На Москве, великий государь, в лавках многих стрельцы сидят – исстари то повелось… по ся мест худа от того не было, а что в подьячих стрельцы есть, то они казну твою, государь, не убытчат… сядет в подьячих посадской или купеческой захребетник – урона казне будет больше, да и не много их на Ивановой: десять подьячих, из них стрельцов четверо…
   Царь засмеялся:
   – Иди уж, стрелецкой заступник! А мы тут зачнем прати о боге, Родион!
   – И не дождусь, государь, твои пресветлые очи зреть!
   – И не дождешься… Наши очи нынче зрят на немощные уды своя…
   Тощий, в длиннополом зарбафном кафтане, лысый, держа соболью шапку в руке, к царскому ложу бойко пробрался старик боярин Стрешнев. Царь, не поворачивая головы, спросил:
   – Говорил ли Аввакуму, чтоб смирился и не чинил раскола?
   – Говорил протопопу, великий государь, я довольно… чтоб смирился, а ответствовал: «С киевскими-де латинцами лаюсь, а о прочем бог мне судья!» Не тот уж он нынче и видом и задором, должно полагать, в Даурии дикой Пашков [265 - …дикой Пашков Афанасий Филиппович (ум. в 1664 г.) – воевода на Мезени, в Енисейске и Новой Даурской земле (Забайкалье). Отличался свирепой жестокостью по отношению к ссыльным и местному населению.] водил его сурово – во льдах тонул, в снегах мерзнул протопоп…
   – Помолчит, смирится и жить живет, по его челобитью знаю о Сибири, а только боюсь – неистовый он поп! Масляной гарью пахнет! – потянул носом царь. Боярин Троекуров шагнул к образу спаса за царским изголовьем; марая пальцы маслом, убавил пылающее светильно. Пальцы обтер о волосы. Вернувшись, встал сзади за Стрешневым. Старик, сгибаясь в поклоне, норовил заглянуть царю в лицо:
   – Едино лишь, великий государь, забредает Аввакум к Федору Ртищеву и со старцами кричит о старой вере, правку книг церковных лает и то маленько…
   – Старцы киевские ему отпор дадут! Бояться надо, чтоб простому народу свою веру не внушал…
   – Того грех молвить, великий государь; с простым народом не говорит Аввакум… не видано и не слыхано.
   – Тебе, боярин, а мне кое-что доводили… и ты бы его покрепче смирению поучил, пригрозил бы от имени моего – матерно бы полаял, коли добром неймется.
   – Не могу, великий государь: грех духовную особу лаять… и матерно не учен… Эпитемья за то положена.
   – Жаль! Такие, как протопоп, матерны слова чтут, и поди сам иной раз лается?
   – Не ведаю… не ведаю, государь…
   – Не добро, боярин Родион, великому государю в неведеньи своем говорить неправду, – сзади Стрешнева проговорил, как бы про себя, Троекуров.
   – Чего ты плетешь, шут! – повернувшись к Троекурову, крикнул старик Стрешнев.
Он сердито замотал лысой головой. Жидкая бороденка смешно тряслась.
   Царь искоса глянул на блестевшую лысину старика, усмехнулся. Ему иногда нравилось, что бояре меж собой спорили. В спорах прорывалось сокровенное, то, что в спокойном состоянии было утаено.
   – Впусте сердишься, боярин! Мало ведаешь о раскольщиках, а я как шут, то, шутя-играя, проведал больше: придет черед мой, доведу правду великому государю…
   – Чего от тебя ждать, кроме лжи да кривды? На шутовстве возрос…
   – Я тебя никак не обижал, боярин: всегда смекаю, что младшему впоперечку старшему не забегать, а тут уж, прости, не могу, потому мои слова великому государю быть должны вправду…
   – А, ну-ка вот, не виляй лисьим хвостом и доводи великому государю твою правду, кою я и слышать не хочу!
   Стрешнев поклонился царю и ушел. Его место у постели занял Троекуров.
   – Я, великий государь, – сказал он, расправляя холеные усы и гладя бороду, – по слову твоему глядел за Морозовой Федосьей Прокопьевной и через моих холопишек узнавал про Аввакумку, а вызнал, что боярыня в дому своем малый монастырь завела… Аввакумко в ее дому днюет и ночует, да у ней же, Прокопьевны, старицы-белевки по старопечатным книгам и чтение и песнопение ведут ежедень… юродивые и нищие по Москве кричат на всех крестцах о старой вере…
   Царь поощрительно кивал головой, сказал:
   – Говори, боярин! Доводили уж на Морозову… вдова Глеба Иваныча мне и самому приметна… К царице ездит в смирном платье, а меня обходит и чести не воздает – думаю ею заняться ужо…
   – Эпитемью им Аввакумко налагает, указует, яко бы поапостольски каяться всенародно и друг друга каять. Поучения раздает: «Како без попа младеня крестить». Да вот, великий государь, едина грамотка Аввакумки у меня будто и есть…
   Троекуров полез рукой в карман шелковых штанов.
   – Мои холопишки грамотку ту на торгу поймали… Они дают те грамотки тайно своим., а как проведали, что это мои людишки, то в бой пошли на кулаки – ладили отнять и листок замарали, а кое-что и подрали в нем, – вот!
   – Читай, боярин!
   Троекуров, боясь сердить царя письмом Аввакума, отговорился:
   – Гугниво чту, великий государь, да и глаза несвычны… вирано много.
   – Иваныч! – позвал царь дьяка, – прочти нам… да подлинное ли Аввакумово письмо?
   Дьяк, подойдя, взял замаранный листок, сказал:
   – Подлинно Аввакумово, государь: знаю его руку.
   – Читай: время поздает.
   Вошел спальник переменить свечи. Царь приказал:
   – Максим, зажги свечу, дай боярину, пущай светит, а ты, Иваныч, чти!
   – Начало сорвано и замарано, конец тоже… – сказал дьяк. Царь нетерпеливо завозился под одеялом.
   – Чти то, что осталось!
   – «А за царя хотя бога молят, то обычное дело…»
   – Козел матерый, чего он хочет, чтоб не молили за царя?
   – И я то помышляю: еще богоборствует и старый поп поновому – «паки и паки», плюнь на него и с «паками».
   – Хо-о! – хмыкнул Троекуров.
   – Не смешно, боярин: богопротивно! Читай, Иваныч.
   – «А младенцев причащайте истинным запасом тела Христова искусненько… и, мирянин, причащай робенка, – бог благословит!»
   – Это он евхаристию отрицает, церковный бунтовщик!
   – «А исповедаться пошто идти к никонианину? Исповедуйте друг друга согрешение по апостолу и молитеся друг о друге, яко да исцелеете».
   – Подымусь на ноги, угоню бунтовщика в ссылку… запустошит церкви, вижу.
   – «А воду-то святит, хотя и истинный крест погружает, да молитву диавольскую говорит».
   – На молитву кинулся? Тут бы ему Никона! Он бы расправился с ним, а то мои епископы бояр иных боятся: Салтыкова, Соковниных… Жаль, нет Никона! – Царь метался на подушках, лицо покраснело, на лбу выступил пот, одеяло поползло на пол.
   Троекуров, отстраняя огонь, поправил одеяло.
   – «В правилах писано: и образу Христову в еретическом соборе не кланятися. А туто же и крест да еретическое действо».
   – Сослать его и указать сжечь, да мало того: пытки повинен… избить пса до костей и в огонь кинуть!
   Троекуров, видя, как гневается царь, тронул за локоть дьяка, шепнул:
   – Спроси, Иваныч… не перестать ли? Царь расслышал шепот, сказал:
   – Читай, дьяк, все! Царица за него, изувера, стоит, а знает ли Ильинишна, кто он? Милославские все стеной за Аввакума, а Аввакум – бес!
   Дьяк читал:
   – «А с водою тою, как он придет в дом твой, и в дому быв водою тою намочит, и ты после ево вымети метлою, а иконы вымой водою чистою и ту воду снеси в реку и вылей. А сам ходи тут и вином ево пой, и говори ему: „Прости, мы недостойны идти ко кресту!“ – Обряд водосвятия похабит, а мы ждем его примирения с церковью? Лицемерию и безбожию поучает. Господи! Мы ходим на Иордань с кресты, с хоругви, а он? Мы церковь украшаем, чтоб у народа вера была в нее, а через нее в бога и царя… Он же служителей церковных лает, велит плевать на церковь, а без церкви народ – стадо волков… без бога и без царя хочет, чтоб жили люди! Без церкви бога забудут… безбожие, бунт, бунт!
   Царь задохся от своих слов и замолчал; лицо из красного стало бурым. Дьяк перестал читать. Царь отдышался, сказал:
   – Читай, Иваныч! До конца знать хочу его богохульство… учитель, лжепророк! «Глядите-де на меня! Мученик я… крест страдания на себе несу…» Цепи ты нести будешь, сгинешь живой в яме!..
   Дьяк продолжал:
   – «Он кропит, а ты рожу ту в угол вороти или в ту пору в мошну полезь, деньги ему добывай…»
   – Какому лицемерию учит, изувер!
   – «Да как собаку и отжените ево».
   – Это рукоположенного-то служителя церкви как собаку!
   – «А хотя и омочит водою тою, душа бы твоя не приняла того»… Дальше, великий государь, сорвано, – поклонился дьяк.
   – Иди, Иваныч, будет нам – знаем, кто он, а ты, боярин, приглядывай и за Морозовой и за ними всеми с ним. Родион стар, то дело ему и не свычно.
   Вошел спальник, сказал:
   – Великий государь, духовник в крестовой просил к службе, ежели можно, выйти.
   Окна царской спальни не мерзли: были на подоконниках грелки. За окнами один за другим начинали звонить колокола. От сияния месяца небо белело. Частые переплеты рам серебрились, и видны были в вышине яркие звезды.
   – Идите, бояре! – царь говорил тихо. Спальнику сказал: – Пожди… смогу встать – одеваться будем.
   Бояре, кланяясь, уходили. У крыльца в лунном сумраке мотались тени людей, лошадей и пятна саней, крытых коврами. Поблескивала упряжь, звякала сбруя, скрипели полозья отъезжающих, а по сеням неспешно выходили на постельное крыльцо двое: Троекуров с дьяком Алмазом Ивановым. Боярин, любезно оглядывая дьяка, посулил:
   – Шапку, Иваныч, с адамантами в кистях, ту, распашную, соболью не продаю, а дарю тебе!
   – Поминок ценной, боярин! Только и послуга, чаю я, надобна не малая за шапку?
   Дьяк ответил, оглядываясь, и пробормотал тихо:
   – Место свято, да ушей за иконостасами много…
   – Послуга малая: слышал ли, дьяче, как государь помянул Никона?
   – Необычно похвальное слово Никону, – как не слышать?
   – В Судном приказе недавно посажен править дружок Никона – Никита Зюзин…
   – Мои подьячие там – знаю! Чего надо про Зюзина?
   – Болтун он, много слов, а что многограмотный Зюзин – цена тому малая… унижает он нас, служилых людей, когда до него тычемся.
   – Сместить его, боярин, трудно…
   – Сместить его, Иваныч, легко, ежели внушить ему вызвать Никона в собор на примирение…
   – С государем примирения у Никона не будет… так же как у Аввакума с церковью…
   – И не надо, Иваныч! Надо лишь, чтоб позвал.
   – Не пойму тебя, боярин…
   – Небеса ледяным светом загорелись, дерево трещит с морозу, – тут не сговоришь. Вот мой возок – за брашном с романеей у меня потолкуем.
   – Честь большая с боярином пировать, да ждут домашние…
   – А мы холопишку сгоняем к тебе упредить домашних… Едем ли?
   – Едем, боярин!


   Плохо бы пришлось Конону броннику, да его крестный отец боярин Одоевский заступился, сказал дьяку Земского двора, который написал на бронника кляузу, что-де «убогой Бронной слободы бронник, именем Конон, противился государеву указу и не пустил на двор решеточных прикащиков делать у него обыск и вынуть медь, которая по сыску подьячих у него была, а когда решеточные прикащики и сторожа пригрозили ему привести для обыска стрельцов, ночью сжег свой дом и тем злым делом учинил пожог всей Бронной слободы».
   – Прекрати то дело, дьяк! – сказал Одоевский, – убог он, глух и нем; от его глухоты могло быть несчастье с домом.
   Дьяк дело прекратил, но объезжий, по слухам убитый в Медном бунте, Иван Бегичев пригрозил Конону. «Мы еще до тебя доберемся, глухой!» – написал он Конону на стене белой углем. Коков долго ту надпись не стирал, чтоб плевать на нее, проходя мимо.
   На пожарище, на старом месте, Конон выстроил небольшой дом. Кузницу сделал за домом в глубокой яме, выложенной кирпичом.
   К нему с похорон Таисия пришел Сенька. Конон встретил Сеньку, подвел его к черной доске в углу у окна, мелом написал:
   «На столбе у Земского двора я чел твои приметы: значишься ты в заводчиках Медного бунта.
   Сенька также ответил ему письмом на доске:
   «Боишься меня, Конон, то уйду!»
   Конон нахмурился, вырвал из Сенькиной руки мел и написал:
   «Дурак, не боюсь я – живи!»
   Он свел Сеньку в кузницу, но свел его не наружным входом, а другим. В яму кузницы у Конона был особый вход под полом. Проход шел прежним тайным коридором, где хранились его и Таисия богатства.
   В конце коридора была небольшая камора, в ней висели готовые панцири и бехтерцы. Тут же стояла деревянная кровать с постелей, набитой соломой, серое одеяло тонкое. В каморе было жарко, так как узкий проход в кузницу приходился за горном. Узкое окно, имея раму и слюдяные пластинки, было открыто и глядело прямо в небо, а выходило оно за частокол на двор, заросший бурьяном, куда никто не заглядывал.
   Показав Сеньке убежище, Конон вернулся с ним в избу, посадил к столу. Принес еды и жбан пива. Сам не ел, потчевал, жестами указывая Сеньке. К столу он принес доску и написал:
   «А где Таисий?»
   Сенька потупился, потом, тряхнув кудрями, погрозил кулаком в пространство, взяв мел, написал:
   «Убит!»
   Конон положил локти на стол, сжал большими черными руками голову, потом, расправив спину, ероша волосы, не спрашивал больше, налил пива Сеньке и себе – они выпили, чокнувшись оловянными ковшами. Конон, выпив, широко перекрестился.
   По утрам Конон ковал сабли или вязал панцири. Сенька стал ему помогать. На работе Конон был строг и не раз бил Сеньку клещами по рукам. Когда Сенька привык проволоку тянуть, гнуть кольца на железном пруте, а также делать, вырезать и зачищать металлические пластинки к бехтерцам, то бронник, глядя на него, изредка щелкал языком и скалил крупные зубы. Как-то раз Сенька достал из сундука Таисия маленькую золотую монету, расплавил ее и вызолотил первую пластинку бехтерца. Конон задвигался на своем татуре, сидя, и замычал, хмурясь. Схватив от Сеньки плавильник, вытряхнул золото в огонь. Сенька удивленно раскрыл глаза. Немой по глазам понял его вопрос; встал, взяв мел, написал:
   «Куй сабли и не отбивай у убогого последний хлеб!»
   Сенька удивился тому, что серебреник, который часто работал с ними, однорукий и одноногий, так ловко вел себя за работой и так искусно, что он позабывал, глядя на него, об его убожестве. Ему стало стыдно и того, что его кислотой он мазал пластинку и его же полировником полировал металл. Сенька ответил так же Конону:
   «Прости, Конон, не буду – забыл я, что мастер убог!..»
   Конон улыбнулся, погладил Сеньку по богатырской спине шершавой рукой.
   Так они жили и работали. Если шел в избу не серебреник, а чужой кто, Сенька прятался. Он забывал, работая, что за стенами избы Конона есть какая-то иная жизнь. Сабли ковать и тянуть Сеньке плохо удавалось – слишком тяжела была его рука, держащая молот. Конон заметил это, сказал ему на своем языке мелом и буквами крупно.
   «Куй сулебу [266 - Сулеба – род меча, только меч – прямой, а сулеба – короче, и лезвие изогнуто.] – легче будет!»
   Ковка сулебы Сеньке далась лучше.
   Как-то утром из кузницы они пришли отдохнуть и закусить. Мылись. Конон потом хлопотал с едой, а Сенька пил табак. Дверь в избу не заперта на замет. Дверь толкнули, в избу вошла черница в черной одежде и черном куколе. Не крестясь, тяжело вздохнув, села на лавку молча и молча сидела у дверей.
   Конон, не обратив внимания, принес еду. Сенька, положив рог с табаком на окно, принялся есть.
   Черница сказала знакомым голосом:
   – Семен, есть у тебя брат Петр?
   – Тебе зачем знать?
   – Я была у него… я тебя давно ищу…
   – Выдать палачам, как выдала Таисия?
   – Грех мой был… каюсь… злоба изгрызла… старики боле грешны, чем я, но один поделом своим мертв, другой – отец, и я его не ведаю…
   – То было… помнить того не хочу! Зачем будишь мою память?
   – Не могу жить, чтоб не видеть тебя! Твой брат Петр нынче в боярских детях ходит… дружит с боярами… дом поставил, как у отца был, так сказал и еще: «Брата сыщешь Семена, веди ко мне».
   – Бояра – мои враги, и он враг, ежели дружит с ними!..
   – По службе дружит…
   – Уйди!
   – Уйду нынче, но приду опять!
   Черница встала, пятясь в дверь, долгим взглядом, выходя, глядела на Сеньку.
   Конон убирал со стола; вернувшись, написал Сеньке:
   «Ее глаза говорят, что знает тебя? Пошто пришла черница?»
   «О брате моем весть дала!» – ответил Сенька и, положив мел, взял рог с табаком, ушел в кузницу.
   Изба с курным потолком жарко натоплена. Душно в ней от печного дыма и ладана. По закопченным стенам иконы с лампадами и свечи горят. В переднем углу налой с книгами. Пять стариц-черноризниц, по очереди припадая к книге, крестятся, читают жития, бормочут молитвы. Мерзлая дверь затрещала, в избу пришла шестая черноризница Улька. Ей тихо сказали:
   – Молись, сестра Юлиания…
   – Сестры, прервите моление…
   – Пошто нам бога гневить?
   – Беса из меня изгнать надо!
   – Сестры, сестры, вчуйтесь, што сказует грешница… Старицы, перестали молиться, окружили младшую; все они взяли из угла с-под лавки плети. Старшая приказала:
   – Разоблачись, грешница!
   Улька скинула черное платье на пол среди избы, готовясь лечь, но не легла. Сдернула рубаху на лямках, обнажилась до пояса, желтея при желтом огне крепким телом, слегка пригнулась вперед, ждала.
   Старшая черноризница, собрав в узле жесткие губы, размахнулась и сильно ударила раздетую по голой спине плетью. Другие четверо выступали по очереди и также били. Ударившая отступала назад – собраться с силами, на ее место выступала другая и била. Слышался строгий голос старшей, щелкающей четками:
   – Кайся, в чем грешна?
   – Лицезрела прельстительное!
   – Бейте, сестры, а ты кайся!
   Одна из стариц читала молитву: «Да воскреснет бог!»
   Черницы двигались, как в пляске; слышались удары плети, огни свечей от движения тел и рук погасли-только в углу, у черного образа, мигала одна лампада. Истязуемая стояла, шатаясь, спина ее чернела от крови, а старшая сказала громко:
   – Четки показуют сорок пять! Не полно ли?
   – Нашла, нашла! И ныне не покину его! – как исступленная кричала Улька.
   – Бейте!
   Движение черных старух, как бесовский танец, шлепанье ремней по телу…
   – Полно, сестры, девяносто боев!
   – Да… она уж в ногах не тверда.
   Куколи черной одежды сползли с седых голов:
   – Полно тебе, Юлиания, сто боев.
   – Упорствует – блуд был ли?..
   – Не было! Бу-у-дет… боюсь! Избитая упала на свое платье.
   Старшая из прируба принесла баранью овчину. Сырой мездрой приложила к спине истязуемой; пригнетая к битым местам, говорила, как заговор:
   – Блуда не было… Бог простил… от эпитемьи бес ушел… Улька, стоная, спала среди избы, а старицы зажгли у налоя свечи, крестясь. Старшая стала читать: «И видех ин ангел крепок сходяй с небес…»
   Сенька узнал от калеки серебреника, что решеточные и дьяк Земского двора злы на Конона. «Не ходит к ним с посулами», – говорил серебреник. Сенька ночью всегда ждал обыска, а потому спал на лавке у окна, про свое убежище думал: «Зачнут обыск, увидят ставень под пол и сыщут все!» С заботой ложась спать, говорил себе: «Услышишь, как приступят к дому! На Конона надея плоха – убог он, глух».
   Этой ночью февральская вьюга за узкими окнами крутила холодным снегом. «Сегодня посплю с добром! В такую тьму и холод не побредут…»
   Когда заснул он, приснилось, что его поймали, свели в застенок, пришли палач с помощником, привязали к столбу и откуда-то сверху начали капать ему на голову тяжелыми каплями холодной воды. Капли стучали: «стук, стук!» Сенька расправил плечи, рванулся из привязи и проснулся. «Стук, стук!» – стучало у его изголовья в ставень окна. На подоконнике у него лежали всегда рог с табаком, трут, огниво и малая лучинка на случай, чтобы зажечь свечу на столе. «Стук, стук!» Сенька высек огня, отодвинул ставень.
   В окне он увидал знакомое лицо и голову, закрытую куколем до глаз.
   – Чего тебе?
   – Семен, ведай, послезавтра придут с обыском… завтра до ночи побудь – ночью уйдем к твоему брату.
   Сенька разоспался, сказал не думая:
   – Уж не ты ли довела, что я живу у Конона?
   – Студ на твою голову, Семен! Ежели бы довела, так зачем упреждать? Слышала, как об этом деле стрельцы говорили.
   – Добро, спасибо…
   Конон проснулся, заметив огонь, ничего не сказал, снова заснул, только утром спросил: «Кто в ночь приходил к тебе?»
   «Пришли упредить обыск. Лишнее надо прибрать», – написал крупно Сенька.
   Конон кивнул головой, и оба они пошли под пол: там, в каменной нише коридора, заклали кирпичами то, что собрано было Таисием, и Конона дорогие вещи убрали туда же.
   Кирпичную свежую кладку завесили бехтерцами, завалили ржавыми мечами, бердышами и другим ненужным хламом. Потом Сенька надел под рубаху панцирь, привесил шестопер. Они обнялись, когда пришла черноризница Улька. Сенька, надев полушубок, рванулся в темноту московских улиц. Улька шла сзади. Сыпало снегом с черного неба, и ветер налетал порывами.
   Выйдя на Красную площадь, увидали в Кремле Спасские ворота отворенными. В воротах и внутрь Кремля стояли пестрой стеной стрельцы, стольники и бояре в богатых одеждах, а воинские люди – с оружием и факелами. Огни факелов мотало ветром, сверкали драгоценные камни на шапках и шубных рукавах. В Кремле ждали чьего-то выхода. Улицы Китай-города забиты народом, блестели глаза, краснели лица, но говор людей был тихий, любопытствующий.
   – В эту ночь по всему городу открыты решетки… – тихо сказала Улька.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное