Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 31 из 65)

скачать книгу бесплатно

   – Я суму схитил и книгу у чернца – в кабак заклал! Грех мой, каюсь, отец…
   – Всем распишу эпитимью и поучу, како грех избыть… Господь – он милостив, миленькой, зрит на вас и на всех, плачется о мерзостях плоти человеческой! – Взглянув на Морозову, поп сказал: – А ты, боярыня мать, Феодосья-раба, пошто немотствуешь? Али, петь, ты, не как все, безгрешна су?
   – Грешна, батюшко, как все! Бес меня блазнил во образе мужа темнокудра… пришла к нему в ночь единожды, пала в охабку к нему и целовалась, но велика блуда не попустил господь… в тот час возопил велиим гласом юродивый Феодор, и очнулась я, стыдясь.
   – Избыла, петь, грех свой, а за спасение Феодора изгнала, кинула горемыку врагам в когти.
   – Ой, грех, батюшко! Указала вывесть из дому – чаяла, стыд свой перед ним сокрою… обуяла гордость…
   – Пуще греха нет убогого гнать, чего устыдилась? госпожа су; время было вдове красного молодца полюбить… дала плоти своей разгул и каялась бы: бог милостив…
   – Без венца, отец праведный, жить зазорно… венец же с ним, безродным, иметь было нельзя: род мой великий…
   – Вот так су! Бес-от и пырскает, яко козел, обапол вашего царства-боярства! Гордость рода – пуще всех грехов.
   – До пота молилась я тогда и не осилила искушения, не спасла молитва: неведомая сила бесовская понесла меня к нему.
   – Молитву крепить огнем надо! Молитва не помогает, колико грех оборает, а ты в огонь… и вот я скажу, как от блуда-соблазна, от беса, огнем спасся…
   – Скажи, отец праведной!
   – Слышим все!
   – Жаждем ведать о спасении.
   Поп подвинулся на лавке, тронул рукой скуфью и сказал:
   – Со мной сие в младых летах было… был я в попех… пришла ко мне исповедатися девица, многими грехми обремененна, блудному делу и малакии всякой повинна… и зачала мне подробну извещати во церкви, перед Евангелием стоя… я же, преокаянный врач духовный, сам разболелся блудными соблазны… Внутрь себя безмерно жгом блудным огнем, и горько мне бысть в той час. Зажег три свечи, прилепил к налою и возложил правую руку на пламя и держал, дондеже во мне угасло желание блуда, и, отпустя девицу, сложа ризы, помоляся, пошел в дом свой зело скорбен… Тако надо боротися с грехом! Не держит молитва, потребно су спасати плоть, истязуя…
   – Ох, тяжко, отец, тяжко, а правильно так-то…
   – Святой учитель наш!
   – Грешник! Подобен вам и стократ грешнее… вас же, миленькие, призываю от беса, от антихристовой прелести, спасатись огнем…
   Пришло время трапезы. Поп прочел громко «Отче наш», все в голос ему вторили. Боярыня села с нищими за стол, поп не сел. Покрестив хлеб, посолил его густо, поел и запил квасом.
   Когда вышли из-за стола, он отошел в угол, пал на пол лицом вниз и со слезами в голосе громко взывал:
   – Господи Иисусе! Не знаю дни коротать как? Слабоумием объят и лицемерием и лжою покрыт есмь братоненавидением и самолюбием одеян; во осуждение всех человек погибаю… аминь!
   Встал, покрестил двуперстно на все стороны, высоко подымая костистую могучую руку.
Поцеловался с боярыней и старицами, сказал:
   – Простите грешного!
   Его провожали со свечами до первого крестца боярыня и старицы белевки [256 - Белевки – монахини и мирские из города Белева.]. Свечи от ветра гасли одна за другой. Целуя руку попа, прощаясь, боярыня сказала:
   – Батюшко! Фонарик бы тебе на путь взять?..
   – Со Христом и во тьме свет! И вам, мои духовные сестры, Христос су, как и мне, светит, идите к дому…
   Поп, бредя, щупал по снегу путь стоптанными иршаными сапогами, лишь иногда останавливался в черных улицах среди деревянных построек. Он пробирался знакомым путем из Кремля в Замоскворечье. У Боровицких ворот, куда пришел он, его, осветив фонарем, узнали караульные стрельцы. Поклонясь, молча пропустили.
   Поп перебрел Замоскворецкий мост низкий, бревна вмерзли в Москву-реку, скользили ноги по обледеневшему настилу. У первой запертой решетки он застучал по мерзлому дереву. Громко взывал хриповатым голосом:
   – Отворите Христа для!
   На его голос и стук из караульной избы, мотая огнем фонарей, с матюгами вышли два решеточных сторожа.
   – Эй, кто бродит? Черт!
   – Грешный раб Христов! Протопоп Аввакум.
   Протопоп при тусклом огне фонарей поднял руку, благословляя двуперстно.
   – Прости, батюшко! Не чаяли тебя.
   Головы решеточных обнажились, сторожа кланялись. Голоса стали ласковы. Торопливо распахнули скрипучее мерзлое дерево.
   – Иди, батюшко!
   – Шествуй, воин Христов!
   – Прости грешных!
   – Бог простит, миленькие!
   Иногда на перекрестках, хмуро оглядывая черные силуэты ненавистных ему никонианских церквей, прислушиваясь к гулу и отдаленному крику из пытошных башен – не то Константиновской, не то близ Фроловской пытошной, протопоп говорил про себя: «Навходоносор! Мучит людей, и ночь не дает ему забвенья… Сам, петь, будет за грехи своя ответ держать…»
   Аввакум замечал, что вместе с решеточными сторожами его встречала в сумраке сумрачная толпа неведомых людей. Перед ним в свете фонаря рыжели кирпичи, стены или бревна тына чернели и поблескивали; под зимнюю рясу забирался холод.
   Протопоп надвигал скуфью глубже на голову, подымал свой деревянный крест с распятием, говорил хриповато, громко и убежденно:
   – Миленькие мои! Не ходите в церкви, опоганенные наперсником антихриста Никоном, сыном блудницы! Не напояйте души ваша латинщиной. По церквам ныне разлилось нечестие… Служат еретики по новопечатным требникам, а они лжу плетут… Никониана опоганили святую евхаристию, трегубят аллилую; крестное знамение Никоном сложено в кукиш, малакии подобно! Коли-ко есть у вас образа, где Иисус не повешен, как пишут его по-новому иконники, а руци и нози его по честному древу раздвигнуты, – молитесь… и не теците в вертепы Никоновы, буде образа подобна не прилучитца, и вы на небо на восток кланяйтесь:
   – Слышим, батюшко! Не опоганимся.
   – Стойте, детушки, за истинного Спаса Иисуса!
   – Постоим, отец наш, за древлее!..
   Полночь. Первые петухи пели, пришел протопоп в Замоскворечье. Черно кругом, только серый снег маячил под ногами. Щупая озябшими руками холодные стены домов и обледеневшие бревна тына, добрался до своей избы и еще издали знал, что идет домой. Изба их дрожала, будто кто в ней дрова колол, но стука не было, а слышалась матерная брань и богохульство.
   «Ох, надо су, надо к нему, бесноватому, зайти, да озяб и немощен, петь, я…» – подумал протопоп, очищая на черном крыльце сапоги от снега.
   В избе, куда зашел он, ругались бабы. Протопопица Марковна стояла у печи в красном ватном шугае, стучала в пол рогами ухвата, с потным лицом, красным и злым, а против нее тоже с крюком печным топталась в пестрядинном сарафане растрепанная хозяйка избы Фетинья. Спорили из-за варева. Протопопица поставила чугун к огню, хозяйка отодвинула и в узкое устье топившейся печи всунула свою корчагу глиняную. Фетинья кричала, стараясь перекричать басистую протопопицу:
   – Из Сибири нанесло вас, неладных изуверов! Дом мой весь засидели… места самой не стало.
   – Лжу плетешь! – басила протопопица, – толстобокая ты охальница… Из Сибири нас сам государь вызволил и воеводу смирил – не смел держать.
   – В Медяном бунте летось много вас, заводчиков-староверов сыскалось – кости вам ломали, руки, ноги секли!
   – А мы тут при чем? Нас на Москве и не было вовсе!
   – Не было… пришли нынь церкви православные пустошить!
   Протопоп прошел в передний угол к налою с книгой. Две свечи, прилепленные к налою, были погашены. У черного образа на божнице огня не было – на лавке в том же углу на оленьей шкуре, где спал протопоп, на подголовник вместо подушки было кинуто какой-то чужой рухляди мягкой.
   На образ протопоп перекрестился, повернулся к печи, сказал протопопице:
   – Чего, петь, гортань открыли, а бога без молитвы и без огня су оставили? На божнице ни свеча, ни масло не горят.
   Печь, потрескивая, разгоралась. Лица баб раскраснелись еще больше. Стены розовели, и по заиндевевшим узким оконцам прыгали узоры огня. Бабы не слушали и не унимались. Протопоп повернулся от них на избу. С большого стола сползла на пол набойчатая белая скатерть с петухами в цветах. Протопоп устало нагнулся, поднял скатерть. Еще сказал:
   – Дар божий хлеб су, класть будете и брашно, а скатертку в пыли валяете, грешницы!
   – Разъехалась, как жаба! Гортань бы и рожу перекрестила, скоро, чай, утреня, а ты похабно лаешь…
   – Сама ты, Протопопова кобыла, бесу кочерга, богу не свечка! Бунтовщица… в церковь не ходишь, а про утреню судишь… поп твой за царя-государя здравия не молит!
   – Сотвори благо, Марковна, уймись су, Христа для.
   – А, нет, батько, чего она, неладная, нас зря корит пустым? Она зачала…
   – Уймись, говорю!
   – А не уймусь ее раньше!
   Протопоп закинул бороду через плечо и, подступив к жене, ударил ее по лицу верхом ладони.
   – Чого ты, безумной поп?! – взвыла протопопица.
   – Вот тебе, Марковна, и за безумного дача! – он ударил протопопицу снизу в подбородок. У попадьи хлынули из глаз слезы, а из носа кровь. Она, утираясь и всхлипывая, бросив ухват, ушла в угол к дверям.
   Стуча крюком печным в пол, Фетинья, заблестев глазами, кричала:
   – Квашня толстая, так тебе и надо! Мало еще, мало. Протопоп подошел к хозяйке.
   – Беса тешишь! Уймись, вдовица.
   – Перед колодниками да я еще молчать буду?! Перед… Протопоп взмахнул тяжелой рукой, удар пришелся бабе по затылку, загремел железный крюк. На шесток печи шлепнулась шитая гарусом кика, и баба сунулась головой в кирпичи печки. Она была грузная, не скоро оправилась, глаза удивленно раскрылись, и Фетинья завопила на всю избу:
   – Караул, батюшки-и, староверы убивают!
   Протопоп нагнулся, помог ей подняться и выпрямиться, сказал:
   – Умолкни! Побью, и суда искать негде будет…
   – Окаянные, прости господи… сибирские гольцы… – пробормотала баба, пряча под кику растрепанные волосы. Бормоча, она ушла в угол близ прируба на кровать. Протопопица всхлипывала у дверей.
   Протопоп отошел к налою. Вернулся к печи, взял лучинку с огнем, зажег свечи на налое, раскрыл книгу, встал на колени, помолился. Из сеней в избу протопопа неслись матерные выкрики.
   Аввакум, перекрестясь, поправил на груди крест; не глядя на протопопицу, прошел мимо, толкнув дверь, и вышел в холодную темноту. Там он нащупал скобу в чужую половину избы. В избе перед печью светец, в нем коптили две лучины. Под образами в большом углу голый, посиневший человек, прикованный к стене; кольца железной цепи стягивали его руки выше локтей. От запястья до локтей руки окровавлены. Лицо искажали судороги, и лицо до дико выпученных глаз замарано испражнением. Баба в сером кафтане и мужик в грязной кумачной рубахе вышли из прируба.
   Протопоп двуперстно перекрестил их, склонивших головы. Сказал тихо:
   – Светите мне!
   – Не можем ладить с ним, батюшко! Чепь ломит… Бесноватый тужился, норовя вырвать из стены крючья с цепью.
   – Светите! – повторил протопоп.
   Баба зажгла пук лучины, светила. Мужик, кряхтя, тихо прятался за бабой. Протопоп, подняв свой деревянный нагрудный крест, громко заговорил:
   – Словом Василия Великого сказую тебе, нечистый! Аз ти о имени господни повелеваю духе немый и глухий… изыди от создания сего и к тому не вниди в него, но иди на пусто место, иди же, человек не живет, не токмо бог презирает!.. Дайте воды и покропить чем! – повернулся протопоп к бабе.
   Мужик ушел, скоро принес воды в глиняном глубоком блюде и куриное крыло. Аввакум опустил крест в воду, проговорил что-то вроде заклинания и, вынув крест, помочил в воде крыло, стал кропить бесноватого.
   Задрожав от брызг холодной воды, бесноватый опустился на пол, поджав ноги… Он притих, тяжело дышал, зеленоватая пена текла из раскрытого рта.
   – Рабе божий Филипп, чуешь ли меня?
   – Не боюсь тебя, поп! – чуть слышно и хрипло сказал бесноватый.
   Взяв в правую руку крест, протопоп подошел вплотную к бесноватому, крестообразно тронул его всклокоченные волосы. Бесноватый, сверкнув глазами, вскочил, зазвенела цепь, кровавыми руками схватил протопопа за ворот и, как младенца, бросил себе под ноги в навоз.
   – Попал, попал мне ты!.. попал, а! – стал топтать босыми черными ногами.
   Зажав в руке крест, протопоп выкрикивал:
   – Аз ти о имени господни повелеваю…
   – Попал, окаянный поп, а!
   – Духе немый и глухий, изыди от создания сего!
   – А-а, а поп!
   – И к тому не вниди в него, но иди на пусто место…
   – Уйди – убью!
   Бесноватый оттолкнул ногой протопопа.
   Мужик и баба крестились в ужасе. Аввакум встал, перекрестил бесноватого и домочадцев, мужика и бабу, перекрестил.
   Бешеный, как бы обессилев, сел на пол. Казалось, он уснул. Огонь большой потушили. Малый в светце оставили.
   – Не жгем у образов огня, батюшко! Он роняет тот огонь… пожару для боимся.
   – Не надо… бог простит.
   У себя протопоп снял замаранную одежду, крест и скуфью. Сел на лавку, опустив голову; потом снял рубаху, обнажив костистое смуглое тело. Босой, в крашенинных синих портках, подошел к лавке, где все еще сидела протопопица; спать в прируб не уходила, видимо ждала его.
   Протопоп подошел, встал перед ней на колени; склонив голову низко, сказал:
   – Окаянного грешника прости, Настасья Марковна! Обидел су тебя! Прости!..
   – Бог простит, Аввакумушко! За дело поучил… за дело, сама вижу.
   Протопоп пошел к хозяйке. Она сидела на кровати, на подоконнике окна горела сальная свечка; баба починяла какую-то рухлядь. Перед кроватью Фетиньи протопоп также встал на колени:
   – Фетинья Васильевна, прости: согрешил перед тобой… прости бога для!
   – Под утро холодно в избе… пошто рубаху-т здел? Прощаю: велик грех – баб поучил мало!
   Потом поклонился хозяйке земно; встав, пошел в угол, принес плеть, кинул среди избы, лег тут же, сказал:
   – Марковна, взбуди детей, собери по дому захребетников всяких и дворника.
   – Пошто, Аввакумушко?
   – Бить меня надо, окаянного, по окаянной спине моей… не греши!
   – Я, чай, спят все! Покаялся и буде!
   – А, нет! Бейте: кто не бьет, тот не внидет со мною в царство небесное…
   Собрались люди и били протопопа Аввакума по пяти ударов каждый и дивились его терпению.
   После боя плетью, когда все разошлись, протопоп, потушив свечи у налоя, долго молился в углу. Лег на свое ложе на лавку, ныла окровавленная спина, подумал: «Не на оленя шкуру лечь бы грешному тебе, а на камени…», и задремал. В дреме он слышал, звонят колокола к заутрене. Дремал и всхрапывал под колокольный звон, но вот ударили в било [257 - Било – железная балясина, привешенная горизонтально к кронштейну. В скитах звонили только в било.], он быстро встал, оделся, пошел в церковь, не тронутую Никоном. Выходя из избы, наведался к бесноватому.
   – Как он?
   – Спит! – ответили ему из теплого сумрака.
   – Покаялся в грехе своем – и исцелил бедного! Так-то су? Бог сподобил…
   Царь любил париться в бане и кидать кровь, хотя запрещено было ему такое дворцовым доктором, но он не слушался.
   Зимой как-то после кинутой крови ему занемоглось: кружилась голова, трудно дышалось, и ноги отяжелели, он слег в постелю.
   Спальню ему увешали новыми персидскими коврами золотными, по полу, чтоб не слышно было шагов, устлали такими же коврами. Когда он лег, то услыхал далекие выкрики стрелецкого караула: стрельцы грозили оружием толпе. По топоту лошадиному узнал, что толпа конная. Конные люди ругали стрельцов матерно, грозились бить кистенями и пронзительно свистели. Свист был ненавистен царю пуще криков. Он, утопая в подушках, по голосу узнал вошедшего первым боярина Троекурова, спросил:
   – Кто там лает матерно?
   – Холопи, великий государь!
   – Пошто балуют и лаютца?
   – С утра ездят – иззябли, ждут, когда бояре кончат дела у тебя, великий государь, с голоду, должно… огню хотят накласть, стрельцы не дают.
   Вслед за Троекуровым в царскую спальню стали собираться бояре. Царь, не отвечая на поклоны бояр, приказал:
   – Бояре, отпустите холопей: шумят, как в Медном бунте! Пущай за вами приезжают, когда ко всенощной зазвонят.
   Царское приказание исполнили, шум затих. Бояре молчали. Царь, казалось, дремал; потом сказал слабым голосом:
   – Позвал я вас, бояре, чтоб дел не заронить… а пуще валяться надо и мне скушно. Садитесь все! Укажите, кому лавки не хватит, скамьи принести.
   Не тревожа царя, боярин Яков Одоевский [258 - Яков Никитич Одоевский (ум. в 1697 г.) – боярин, князь, сын Никиты Ивановича Одоевского, начальник Разбойного приказа, известный своей жестокостью. В 1672 г. был назначен астраханским воеводой с поручением произвести сыск и учинить расправу над разницами.] махнул слугам молча. Скамьи внесли, покрыли коврами. Царь знал, что из-за мест может быть шум, прибавил:
   – Без мест садитесь… время идет.
   Царь видел огонь – спальник зажигал в стенных подсвечниках огни. У образов лампады. Бояре, садясь, сердито шептались.
   – Я приказывал, – говорил царь, – чтоб были все, кто вхож в мои покои… а Тараруй где?
   – Хованский, великий государь, по ся мест не вернулся из Пскова.
   – Наместник… чего ему, а Воротынского я сам услал на рубеж, помню… Долгорукий Юрий [259 - Долгорукий Юрий Алексеевич (ум. в 1682 г.) – князь, боярин, воевода. Возглавлял войска, действовавшие против отрядов С. Т. Разина. Отличался жестокостью в подавлении восстания. Убит во время Стрелецкого бунта.] в Казани. Боярин Ордын-Нащокин [260 - Ордын-Нащокин Афанасий Лаврентьевич (ок. 1605–1680) – государственный и военный деятель, дипломат и экономист. Боярин, глава Посольского приказа.] здесь ли?
   – Тут я, великий государь!
   – Подойди.
   К шатру над царской кроватью с золоченой короной вверху, с откинутыми на стороны дрогильными [261 - Дрогильные – полосатые.] атласами подошел просто одетый, почти бедно, боярин с худощавым лицом, с окладистой недлинной бородой.
   – Как, Афанасий, наши дела со шведами?
   – Ведомо великому государю, что свейский посол в дороге, скоро будет. Перемирие налажено, а договариваться станем здесь.
   – Мир у нас учинен краткий, доходить надо долгого мира. Дела наши не красны…
   – Кабы, великий государь, иноземцы под Ригой к неприятелю не ушли, то не нам, а им пришлось бы мир тот искать.
   – Генералы Гордон [262 - Гордон Патрик (1635–1699) – военный инженер, шотландец, в 1661 г. перешедший на русскую службу, один из первых иностранных учителей Петра I, принимал участие в Азовских походах.] и Бовман с нами, Афанасий: в них сила…
   – Голов и полковников у нас мало, великий государь… Нынче замиримся, соберем в тиши иные полки, подберем командных людей, тогда у шведа отнимем то, что теперь спустим.
   – Город Куконос, отбитый у них, отдать им надо, Афанасий… Знаю, иноземцы учинили измену за то, что не выпускал их за рубеж на родину.
   – Волк всегда в лес глядит: не любят они нас… Тощи были – служили, подкормились – побежали.
   – Шведа ухитрись, Афанасий, к долгому миру склонить… казна у нас пуста, денег взять не с кого… торговля пала.
   – С послом, когда приедет, поторгуемся, как укажешь, великий государь, принять посла, а несговорен будет – отпустить или решить в сей его приезд?
   – Тебе на деле виднее будет, Афанасий; гляди, как лучше… Теперь иди, готовься к переговорам, а мы тут обсудим встречу послу.
   Нащокин поклонился и, осторожно шагая, вышел.
   – Дьяк Алмаз Иванов [263 - Алмаз (Ерофей) Иванович Иванов (ум. в 1669 г.) – думный дьяк, по происхождению вологодский посадский человек, управлял Посольским и Печатным приказами.]! – позвал царь.
   В стороне, за дьячим столом, который слуги ставили на каждом собрании, встал человек в синем бархатном кафтане, расшитом узорами, с жемчужной цепью на шее. Дьяк казался издали хмельным, а был только с волосами всклоченными и бородой такой же.
   Шагая тихо между сидящими боярами, подошел к царской кровати. Царь, покосясь с подушек, проговорил, кривя губы, шутливо:
   – Думной дьяк, и зело разумен править делы… с волосьем же ладить не умеешь, стригся бы, что ли? Не дело говорю! Не о тебе забота нынче… Пиши, Иваныч, воеводе владимирскому, и пиши построже: «От царя, государя…» – ведаешь сам как…
   – Начало ведаю, великий государь…
   – «Стольнику, воеводе Матвею Сабурову… собачьему сыну…» Собачьему сыну не напишешь, конечно, а он-таки собачий сын! Сколь раз пишем – молчит… «Пишем мы к тебе, воевода, о высылке московских служилых людей к Москве… о том пишем, что володимерские помещики по ся мест на Москве не бывали, а ныне идут к нам, великому государю, свейские послы и будут на Москве в феврале месяце сего года… и ты бы по сему нашему указу стольников и стряпчих и дворян московских и жильцов, володимерских помещиков из Володимера выслал всех, бессрочно, без замотчанья!» Также, Иваныч, пиши в Суздаль о Шуйских помещиках, тако же в Юрьев-Польский и Переелавль-Залесский.
   – Вскорости напишу, великий государь! – Дьяк отошел к своему месту.
   Царь сказал:
   – Бояре, быть послам на встрече в Золотой палате. Вам, честных родов людям, нарядиться при послах и быть в золотах и шапках горлатных, как обычно.
   – Повинуемся, будем, великий государь, но кого на встречу пошлешь и кто у кареты посольской едет?
   – То обсудим… Теперь же разберем, как стоять во дворце… Едет к нам шведской земли королевский посланник – и имя и звание посланнику Кондрат ван Барнер… кому быть при мне в Золотой палате – боярам и окольничим потом укажу. В рындах стоять в белом атласе стольникам, дородным телом и волосом светлым – Петру князь Иванову Прозоровскому да Александру Измайлову, иных бояр назову. О послах будет довольно-иное есть… Артамон! – громко позвал царь. Подошел в стрелецком красном кафтане пожилой боярин с подстриженной бородой, с умными глазами, неторопливо снял отороченную бобром шапку служилого, поклонился поясно. Царь кивнул ему, косясь с подушки:
   – По-доброму ли в приказе, боярин?
   – Все по-доброму, великий государь!
   – Боярин Матвеев, ты смекай, как лучше устроить стрельцов!
   – Разве чем прогневил я великого государя?


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное