Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 3 из 65)

скачать книгу бесплатно

   Петруха, из-за стола вставая, сказал:
   – Мамо! Прибери-ка со стола хмельное, а то батька зачнет брусить, в железы ковать придут – ты, отец, прости, правду я молыл!
   – Ой, молодший, пошто так? Паси, богородице.
   Мать убрала со стола пивной жбан, куски и кости… Отец с братом ушли. Мать заставила Сеньку еще раз молиться, а потом он уловил во дворе большого гуся, посадил его в пазуху, пошел к мастеру. Гуся снести в поминки мастеру Сеньке приказала мать.
   Гусь у Сеньки за пазухой топырился, шипел, норовил вырваться. Сенька его уминал глубже, но гусь вываливал из-за пазухи шею и голову.
   – Навязала матка, экое наказанье! – ворчал Сенька, пихая в пазуху гуся, а когда он, не доходя Варварского крестца, остановясь, завозился с птицей, кто-то сунул ему палку меж ног, Сенька упал. И мигом по стуку каблуков узнал ребят, тех, что с боем часто наскакивали. Его, упавшего, к земле пригнести не успели. Сенька вскочил на ноги. Парней было семеро, он сказал им:
   – Слышьте, парни! Кой от вас наскочит, буду бить смертно. Парни свистели, махали кулаками, а один размахивал батогом.
   – Гришка, бей! Нынче замоскворецкой не уйдет.
   – Гусь бою ему вредит!
   Гришка, завернув длинный рукав к локтю, готовясь, кинулся на Сеньку, норовя сбить под каблук, но Сенька наотмашь так ударил парня в грудь, что парень, пятясь далеко, упал навзничь, и лицо у него посинело, – лежал недвижимо.
   – Держись, я вот! – крикнул Сенька, уминая за пазуху горячую птицу левой рукой, правой, готовый ударить, кинулся на бойцов, а они разбежались в стороны. Оттого Сенька к мастеру опоздал. Знакомо было стрелецкому сыну видеть мастера, как всегда, во хмелю… Сегодня также изрядно хмельной мастер стоял по конец стола. Сенька, войдя, низко поклонился мастеру, сдирая с кудрей шапку.
   – А, молитва где твоя, собачий сын?! – закричал мастер.
   – Вот-те замест молитвы поминок матка шлет! – Сенька, растопырив пазуху кафтана, толкнул гуся на стол.
   «Го-го-го!» – загоготал гусь, топорща крылья и расправляя шею. Гусь ходил матерый, как и всякая животина во дворе Лазаря Палыча. Гусь махал крыльями, тяпая по столу желтыми лапами, – со стола повалились на пол чернильницы, буквари и песочница. От стука по полу закрякали утки. «Ко-ок-кого! Ко-о-к!» – тревожно бормотал под столом петух. Ловя крошки, по полу перебегали курицы.
   Оказалось, матка не напрасно навязала Сеньке гуся – сегодня был день, в который ученики дарили мастера. Сам же мастер, видимо, не знал ни о каком дне и забыл о посулах – в руке его нынче не указка, а настоящая кожаная плеть.
   – Што сие есть? Поминки! Эй, Микитишна! Прими добро, нам же дай простор молитве и учебе – «от жены бо начало греху, и той все умираем!» Эй, хозяйка!
   Дверь повалуши приоткрылась, мастериха, стыдясь показать волосы [22 - …мастериха, стыдясь показать волосы, прятала их под синий плат… – По древнерусским обычаям замужней женщине не полагалось открывать волосы.], прятала их под синий плат, громко выкрикнула:
   – А ну тя, козел, с твоим достатком! Куда их столько пустишь? У меня портомоя разведена, полы тож зачну прати… – Увидав Сеньку, особенно румяного от ходьбы и боя, прибавила уже добрее: – Ты, несмышленыш, грамотой самой молодший, иди мне в помогу!
   Сенька, не сводя глаз с мастера, чертя спиной и лопатками по стене, пробрался в повалушу, дверь за собой плотно запер.
За дверями мастер, не понижая голоса, выкрикивал:
   – Хто азы постиг, тому аз-раз! – Слышался удар плети. – А кой тут лжет по книге, хто в углу плачет – по тому плеть скачет! Теперь же обороти всяк и иди на новый бой…
   Слыша шлепки плети да голос мастера, Сенька подумал: «Худой… тоже за плеть держится… меня не побить ему, только неладно ежели погонит. Тать с маткой бранить зачнут…» – и поливал пол из ведра. Мастериха, высоко подтыкав подолы, растирала грязь с водой вехтем. Сивого цвета густые волосы выпирали из плата, потом рассыпались по жирным плечам. Ей было жарко в красной рубахе с поясом по широким бедрам…
   – Ах, грех какой! – она отстегнула пояс, раскрыла ворот.
   – Плещи, девка красная, шевелись! Бел, пригож и никуды не гож! – она прижала Сеньку широким задом к дверям повалуши… – Ну же!
   У Сеньки горели щеки, в голове трезвонило, и был он как пьяный.
   «Что она со мной?.. Тут, вот бес!» – он не посмел или не хотел ее оттолкнуть…
   – Ну, ну, грех не твой, моя душа и голова моя в ответе…
   – Ой, как студно!
   За дверями истошным голосом кричал мастер:
   – Микитишна! Хозяйка моя, подавай сюда новца-юнца на бой и учебу.
   Мастериха быстро повязала по рубахе пояс, поправила на голове плат, подобрав волосы и открыв дверь, из щели сказала:
   – Тебе, козел, кой раз сказывать надо? По дому он мне опрично всех помогает.
   Приперла дверь, мокрая и потная, кинулась на Сеньку:
   – Ой, ладной, сугревной мой…
   Сеньке было стыдно, скучно и нехорошо, а она лезла целоваться. За дверью мастер топал ногами, кричал:
   – От жен-бо царства распадошеся! Муж, кой дает жене своей повольку, сам повинен в погублении души ее; и огню геенны адовой предан будет за окаянство! Фу, упарился! Стадо мое, воспой хваление розге, богу молитву и теки в домы своя.
   Мастериха, задними дверями отправляя Сеньку домой, шепнула:
   – Имячко твое?
   – Сенька!
   – Помни, ладной, с сегодня я твоя заступа. Матке не скажи чего…
   – Студно мне… не скажу.
   Пошла Сенькиной учебе девятая неделя, но мастериха его мало от себя отпускала, оттого он редко брался за букварь.
   – К козлу моему поспеешь, – говорила она и находила Сеньке работу. Сама же стала одеваться нарядно. Тать, чтоб Сенька не голодал, указал снести мастеру харчей. Мастериха еду сготовляла будто завсегда к празднику. Сеньку сажала за стол раньше мужа. Хмельной мастер, пересыпая насмешки руганью, поговаривал:
   – Микитишна! Учинилось с тобой лихо, не выросло бы от лиха брюхо… хо, хо!
   – А ты, козел, пей, ешь да молчи! Никто те указал вдовцу худому на младой жениться, век чужой гробовой доской покрыть…
   – А и сука ты! Сготовляешь пряжено ество да маслено – ну, а как же, от сих мест мне, старому, хмельного не испить? Изопью! Но ужо постерегу я вас, лиходельники, да плеткой того, другого – раз, а кому и два.
   Мастер пить стал больше, Сенька осмелел и едва замечал мастера, что он учитель и хозяин.
   За пять недель Сенька в рост пошел, усы стали пробиваться.
   Пора была недосужая, Секлетее Петровне стало времени мало – с раннего утра уходила в церковь, а там на торг – послушать, что народ говорит, и не дале как вчера провожала по Ярославской дороге протопопа Казанского собора Аввакума. Сенька по разговору знал, что был тот поп, который со стрельцами дрался. Еще мать Сенькина сказывала, как видела – у Николы Гостунского по Никонову слову ободрали митрополита, митру с него сорвали да в чернецкое платье одели и следом за Аввакумом тоже в колодках на телеге направили по той же дороге.
   Сегодня вечером пришли тать с Петрухой не одни, а привели с собой хромого монаха, того, коего звали Анкудимом.
   За ужином разговоры вели против прежнего – о царе, Никоне да боярах. Петруха брат сказал татю особо:
   – Отец! Скоро ли, нет, того не ведаю, нарядят меня встрету патриарху [23 - …нарядят меня встрету патриарху, едет из греков… – В 1655 году антиохийский патриарх Макарий приехал в Москву для участия в соборе по поводу исправления богослужебных книг.], едет из греков…
   – С востока, чул и я, хозяева хорошие… за милостыней, спаси, сохрани, – будто у нас своих нищих мало…
   – Не скоро, Петра, то дело, ведомо мне, он еще в Валахии [24 - Валахия – часть современной Румынии.], да наша ростепель пойдет, борзо не поскачешь… гати дорожные размоет, где не хошь… удержишься…
   Монах сидел рядом с Сенькой, погладил его по спине, в лицо заглянул, попивая из ковша пиво, ухмыльнулся:
   – Судьба, должно, младый, идти тебе со мной к Иверской… Здесь, зрю, азам не научат.
   – Пошто так, отец? – спросила монаха мать.
   – А уж так, жено… по монашескому обету таково мне сказывать и ведать не гоже… а только как числился я в купцах, то оное познал на подручных моих… Бывало, очи от них отвел, а они к лиходельницам-бабам шасть!
   Сенька видел, как мать поглядела на него долгим взором и губами пожевала, – утерла глаза, сказала монаху:
   – В Иверской монастырь неладно, отец, он никонианской, кабы иной, где по старым книгам поют обедню… и учат тоже…
   – Богородице дево! Да по дороге отрочь-обитель… мимо пойдем к Нову-городу!..
   – Вот и остойся ты, отец, бога деля в отрочь-обители, не порти парнишку никонианством! Грех моей душе… грех…
   – Уведу, хозяюшка хлебосольная. Тать засмеялся:
   – Аль то будет чернец, а не стрелец? Хоша парень осьмнадцати годов не изошел, да в книгах приказной избы записан со всеми нами, семейно, – хватится об ем голова – худо на вороту! Мать заступилась:
   – Сам ведаешь, Лазарь Палыч, рано ему в стрельцы, поспеет намотаться.
   – Рано, конешно… шесть на десять, а поручимся с Петрой, мушкет дадут, вишь, в рост малого потянуло…
   – Истинно рано, жено, младому во стрельцах быть… два года, а в теи года в монастыре легонько постигнет грамоту. Здесь же он ее постигает не верхом, вишь низом.
   Сеньке хотелось уйти из дому от молитвы маткиной, от грамоты и мастерихи, которая его совсем охапила, как мужа. Тать, тот думал свое и говорил упрямо:
   – Эх, отец Анкудим! Как зазнался Никон, давно ли в Новгороде молебны пел, нынче же родовитых бояр в приказе стоя держит, сести не указует им.
   – Не пойму я патриарха! Нас, монасей, от бояр и боярских детей не боронит, а над боярами властвует… Тут не дально время был я в старцах в Щапове селе досмотреть патриарши борти, пчелы и мед… Там меня гонял пьяной сын боярской, чуть саблей не посек, больную ногу мне извредил, а Никону патриарху я челобитье подал – меня же и обвинили: «Сам-де с озорником бражничал!»
   – Сломают ужо Никону рога бояре – вот мое слово.
   – Сломают, Лазарь Палыч! В памятях того не держу, чтоб боярин кому обиду спущал…
   Скоро все разошлись спать. Отец с Петрухой вверх, монах уклался внизу. Сенька тоже хотел идти в повалушу. Мать заставила с ней молиться дольше, чем всегда, а потом со свечой в руке подступила к Сеньке:
   – Сдень рубаху!
   Сенька покорно содрал с плеч рубаху.
   – Скидай портки!
   – Студно мне, мамо!
   – Чай я тебе мать – не чужая, скидай.
   Сенька неохотно обнажил себя. Мать оглядела его и плюнула, крестясь:
   – Оболокись! Сказывай, блудом грешишь? С мастерихой?
   – Мне студно, да она виснет…
   – То и есть! Поди спать в подклет, буде на перине, поспи на голом полу.
   – Там крысы, мамо, боюсь!
   – Женок бесстыжих не боишься, твари, гнуса спужался, – подь!
   Сенька покорился, пошел спать в подклет. Туда ставили кринки с молоком да на стене вешали всякую рухлядь.
   Мать старательно заперла дверь подклета за Сенькой, положила в крюки три железных поперечных замета и замком замкнула.
   Сенька боялся крыс, ему казалось, что сонному они объедят нос и уши. Он решил не спать, сел на холодный пол, прислонясь лопатками спины к стене. Спать ему давно хотелось, брала дремота. В дреме он помышлял о своем бумажнике [25 - Бумажник – матрац, набитый хлопчатой бумагой.] и подушке. Крысы, как стихло все, завозились близко. Сенька вскочил, крысы исчезли. Когда вскочил Сенька, то уткнулся в дверь, он плечом налег на нее, дверь крякнула.
   – Ага! – Он навалился грудью. Она еще как будто подалась, и снаружи ее задребезжали заметы.
   Тогда Сенька ударил по двери обоими не по годам тяжелыми кулаками, а дверь трещала, звенела, но не пускала его. Крысы смело шныряли у Сеньки под ногами. Он в ужасе присел и фыркнул:
   – Ффы-шт, беси!
   Крысы отбежали, но возились в дальнем углу.
   – Да, черт же ты, матка!
   Сенька ударил еще раз по двери кулаками, послушал – никто не шел выпустить его. Тогда он изо всей силы навалился на дверь и слышал: затрещали дубовые стойки, еще налег покрепче – ага! – стало заметно, что крючья и пробои подались из гнезд, образовалась щель, но рука не пролезала, тогда он снова навалился на дверь до боли в грудях и просунул руку наружу.
   – Ага!
   Нащупал замок, железо не гнулось, он понатужился, сломал у замка дужку – замок выдернул, бросил, а погодя немного, ощупав, отодвинул заметы, иные снял с крючьев и, распахнув дверь, вышел.
   – Черт! Спать охота… – И тут же недалеко от подклета кинулся на сенник, положенный для казачихи-девки [26 - Казачиха-девка – работница, служащая по найму.] на двух кованых сундуках, заснул, но рано утром слышал шаги и голос матери Секлетеи Петровны:
   – Да, Лазарь! Испортит вконец лиходельница-мастериха парня!
   Тать, видимо, торопился в караул:
   – Эх, ты, Петровна! Мала охота спущать парня в монастырь… Не в попы идти, станет стрельцом, азам обыкнет…
   – А нет уж, Лазарь Палыч! Бабник стал, того дозналась, а там и бражник будет, то близко стоит.
   – Поздаю я с твоей говорей… пождала бы моей неделанной недели [27 - Неделанная неделя – свободная от караульной службы.], тогда я отвез бы их, хоть за монастырь Троице-Сергия… не близок путь пеше идти… Ну, коли стоишь на своем, то гостю Анкудиму накажи определить куда ладнее и доле осьмнадцати лет чтоб не держали парня… Подумаем, что будет…
   – То и будет, Лазарь! Услать парня надо – беда на вороту. Заперли в подклет, а он, глянь-ко, двери выломал…
   – Будет сила в малом! В меня уродился. Тать ушел.
   Матка без докуки за то, что ушел из подклета, разбудила Сеньку.
   – Здынься, сынок! Умойся, помолись.
   Сенька послушался, он уж давно не спал. Когда, умытый, вышел, монах у стола допивал остатки пива в жбане. Видно, матка до его прихода говорила с монахом.
   – Так ты его, отец, не покинь, доведешь – перво грамоте чтоб обучили, а иное делал бы, что на потребу обители.
   – Перво дело – обучим… это уж, спаси, спасе, завсегда так.
   – По старинным обителям, отче, много поди праведников обитает?
   – Есть и такие, мати, не столь праведные, но бессребреники и постники великие есть!
   Сенька спросил:
   – А ты, старче, скажи – монахи бражники в монастырях есть?
   – Сам узришь, спаси, сохрани, будешь в обители – узришь. Тебе сие пошто?
   – Да вишь – на Варварском крестце, когда я к мастеру ходил учебы для, сидели монахи и завсе хмельные… иные дрались тамо.
   – Да замолчи ты! – вскинулась мать. – Вот мне, за грехи, видно, уродилось детище.
   – Зело пытливой ум! – сказал монах, мокрая его борода зашевелилась, и, растопыривая грязные персты, он продолжал: – Жено богобойная! Изрек младый истину… Сам великий государь писал к строителям и игумнам, а паче митрополитам, «что многие монахи, сидя на крестцах улиц, побираютца, меняют с себя чернецкое рухло на озям мужичий, едят скоромное, не разбирая дён, и по кабакам бражничают». Человек, жено, зело грешен, и ризы монашеские не укрывают греха, а споспешествуют ему… Един бог без греха… един, и силы бесплотные…
   – Ну вот, отец Анкудим! Я малому в путь собрала суму, в суме той портки, рубаха и убрусец лик опрати… веду его чисто, и чистым он придет к обители. Да тебе вот рупь серебряной – Иисусу на свечку и иным угодникам о здравии нашем. Теперь же благослови, отче!
   Монах покрестил матку двуперстно. Она Сеньку поцеловала и тоже покрестила, после креста сунула Сеньке за пазуху кису малую с деньгами.
   Когда уходили, мать с крыльца кричала Анкудиму:
   – Будешь на Москве, отец, не ходи на подворье, там построй идет, гости к нам и о малом моем весть дай-й!
   – Чую, жено! Да мы еще не борзо оставим град сей… – проворчал монах.
   Вместо Дмитровской дороги монах пошел на Серпуховскую, а там на Коломенскую, потом стали они колесить без дорог, спали на постоялых да кое-где. Сеньке надоело, он спросил Анкудима:
   – Старче, чего ты ищешь?
   – Отрок! Ищу я спасения в забвении, не все, вишь, кабаки монашескому чину приличествуют.
   – Так вот те кабак!
   – Непристойный он, то царев кабак!
   – Зри дале – може, вон тот?
   – Не наш… Были, вишь, в одном месте да перешли… а по тем путям наши кабаки, должно, дошли, и вывели кабацкие головы [28 - …наши кабаки… вывели кабацкие головы… – Кабацкие головы и целовальники ведали казенными кабаками и преследовали содержание тайных кабаков.], вот эво, то будто и наш!
   Анкудим повернул круто с дороги к старинному дому, вросшему в землю.
   – Этот, спаси, спасе, кажется, с приметой… – разговаривая, подошел к дому, постучал в ставень закрытого окна, воззвал громко: «Сыне божий, помилуй нас!»
   – Идут – наш, не идут – не наш!
   Сенька слышал далекие шаги, потом заскрипел замок в калитке ворот, над которыми ютилась облезлая, черная, с пестрым ликом икона.
   – Аминь! Шествуй, отче, да пошто не один?
   – Отрок сей – мой спутник к обители.
   Они вошли во двор, потом спустились в подвал по гнилой лестнице.
   – Эки хоромы древни, спаси тя, выбрал, Миколай! В прежнем месте было краше, – ворчал монах, волоча хромую ногу. – В кои веки на козле палач пересек кнутом жилу, маюсь… да еще неладной боярской сын погонял, извредил ступь, ты не спешно иди, мне тут незнакомо…
   – Ништо, под ногой плотно! Из старого места целовальники выжили – бежал… да и то, в древних тепла боле, а свет тому пошто, хто зрит свет истинный?
   – Праведник ты, спаси, спасе…
   Узким, вонючим от ближней ямы захода [29 - Заход – отхожее место.] коридором с тусклым светом фонаря прошли в сени, из сеней, нагибаясь в осевшей двери, в избу с лавками и русской курной печью.
   В обширной избе с высоким, черным от курной печи потолком для хозяев прируб, там они вино курили, а под полом в ямах хоронили брагу и мед – мед держали на случай, если объявится такой питух, кто водки или браги пить не станет, тогда, как на кружечном дворе, отколупывали кусок меду, клали в ендову и разводили водкой.
   При огне сальных огарков, еще плошки глиняной с жиром, дававшей вонючий свет, за длинным столом Сенька увидел троих питухов да двух женок. Одна – молодая, похожая на мастериху, румяная, другая – с желтым лицом и ртом поджатым, в морщинах.
   Анкудим сел на скамью к питухам.
   – Благословенна трапеза сия – мир вам!
   – Кто ты, не зрю, да будь гостем! – прохрипел один питух, силясь, руками упершись в стол, поднять согнутые плечи и голову.
   – Вкушаем – то мирны бываем! – сказал другой, плешатый, питух.
   Третий, сутуловатый, широкоплечий, похожий ростом и туловом на него, Сеньку, молчал, только тряхнул темно-русыми кудрями. Анкудим как уселся, так и сказал хозяину громко:
   – А ну, спаси, спасе, лейте нам в чары хмельного! Да чуй, хозяин хлебосольный, лей мед в одну чару, а водку в другу – мой отрок не вкушает горького…
   – Подсластим, обыкнет! – мрачным голосом изрекла худая женка.
   Молодая встала со скамьи, шатко подошла к Сеньке. Он, ошеломленный непривычным видом притона, стоял и не садился. Кабацкая женка накинула ему на шею руку, пахнущую чесноком и водкой, вползла на скамью рядом с монахом, хотела Сеньку посадить силой, но он мотнул головой, и вся скамья с питухами зашаталась.
   – Тпрр-у! Экой конь… садись, молодший… базенькой. Сенька, подвинув ее, сел рядом с Анкудимом. Молодая женка хмельным голосом затянула:

     Подарю тебе сережки зеньчужные
     Да иные, золотые с перекрутинкою.

   Другая мрачным голосом подхватила:

     Дашка с парнем соглашалась,
     Ночевать в гостях осталась!

   Сенька все еще не оправился, притихнув, слушал песню. Молодая задорнее прежнего выпевала:

     Ей немного тут спалоси,
     Много виделоси!..

   Опять с хриплым горловым присвистом пристала пожилая:

     Милый с горенки во горенку похаживает,
     Парень к Дашиной кроватке приворачивает…

   Молодая, обхватив талию Сеньки, стараясь покрыть говор кругом, выкрикивала:
   Шелковое одеялышко в ногах стоптал. Рубашонку мелкотравчату в клубок скатал…
   – Эй, женки! Паси, сохрани – не надо похабного.
   – А ты, чернечек, чуй дальше!

     Тонка жердочка гнетца, не ломитца,
     Со милым дружком живетца, не стошнится!

   Дальше Сенька не слушал, подали на стол разведенный водкой мед. Из кувшина Анкудим налил две оловянные чашки.
   – А ну, младый! Паси, богородице, хотел я горького, дали сладкого, приникни – горького в миру тьмы тем…
   Сенька отодвинул свою чашку, его дома берегли от пьянства:
   – Не обык!
   Плешатый питух через стол крикнул:
   – Ой старячище-каличище! Младый стал молодшим, аль не зришь? Перво дай ему, чтоб большим быть, испить табаку! – Обратясь к питуху с темными кудрями, прибавил осклабясь: – Эй, Тимошка, царев сын [30 - Тимошка, царев сын. – Отдаленным прототипом образа Сенькиного наставника Тимошки-Таисия, А. Чапыгину послужил беглый подьячий Тимошка Анкудимов, выдававший себя за сына Василия Шуйского. Казнен в 1654 г.]! Дай им рог.
   Молчаливый питух сдвинул брови, ответил тихо:
   – Чую и ведаю, плешатый бес, тебе раньше меня висеть на дыбе. «Слова государева» не долго ждать…
   – Умолкаю – дай им рог!
   Рог с табаком Тимошка разжег трутом, дал Анкудиму. Сенька видал, как тайно от матки Петруха с татем пили табак [31 - Пить табак – курить через воду, в рог наливалась вода, конец трубки был сверху.], ему давно хотелось того же.
   – Може, спаси, сохрани, такое занятно? Я так не бажу оного и меду изопью… Кису, кою мать сунула тебе в дорогу, дай мне – за твой постой с хозяевами сочтемся, отдача – в монастыре, не сгинет за Анкудимом.
   Сенька отдал монаху кису с деньгами, рог с табаком взял, сунул в рот. Рог бычий – на верхнем конце его дымилась трубка, в середине рога, когда Сенька тянул дым в себя, хлюпала вода. Он потянул раз и два… подождал и еще потянул столько же, закашлялся и сплюнул густую слюну:
   – Горько!
   – Паси, спасе! Да испей меду.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное