Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 28 из 65)

скачать книгу бесплатно

   – И не берут!
   – Народ с голоду помирает!
   – Не мешать! Чти, Ногаев.
   – «…и на Украине польской медных денег не берут же, и наши солдаты на Украине от той медной напасти помирают голодною смертью!»
   – Еще бы! Конешно, правда.
   – «Куса хлеба на медь достать не можно».
   – У нас тоже!
   – «Сие злое дело любо и надобно изменникам для лихой корысти, а польскому королю и панам любо для разорения нашего».
   – Вот правда!
   – «Всякий вред и пакости православным польскому королю любы за то, что он – злой лытынец, враг веры христовой! Ратуйте, православные, противу изменников!»
   Прочтя письмо, стрелец закричал, сгибаясь вправо и влево:
   – То истинная правда, товарыщи!
   – Брюхом та правда ведома!
   – Ведаем правду от тех мест, как Никон сшел!
   – Ведаем, а пошто молчим?!
   – Искать! Топорами замест свечей светить!
   – Правильно! Сговорено на Старом кабаке-е!
   Толпа густела, лезли люди видеть письмо. Поп церкви Феодосия, что на Лубянке, торопливо пробрался в церковь, сказал пономарю:
   – Пожди звонить к утрене… все одно – мало придут – бей набат!
   С колокольни Феодосия завыл набат, в то же время с Земского двора верхом прискакали двое: дворянин с розовым лицом, с бородой длинной и круглой, как лисий хвост, с ним рядом дьяк в синем колпаке, в черной котыге с ворворками, за кушаком кафтана пистолет. У дворянина пистолеты у седла. Махая плетьми, оба кричали:
   – Раздайсь!
   – Што за кречеты?
   – Ларионов [242 - Ларионов Семен Васильевич – дворянин, судья на земском дворе Активный участник следствия после Медного бунта.] дворянин да дьяк Башмаков!
   – Во, письмо забирают!
   Ларионов сорвал письмо, повернул лошадь.
   – Пропусти, народ! – И помахал плетью. Его пропустили, но пошли за ним к Земскому двору обок, сзади и спереди, не давая уехать скоро.
   – Пошто те глаза с Земского?!
   – Набат слышали!
   – Соцкий сретенский бегал на Земской!
   – Лупи их, ребята, и все!
   – Не сметь! Мы люди служилые, государевы…
   – У государя и изменники служат!
   – Государевы? А письмо везете дать изменникам!
   – Государя на Москве нет!
   Кучка стрельцов пристала к пестрой, потной толпе горожан. Тот же стрелец, который читал письмо, кричал в толпу:
   – Православные! Постойте всем миром: дворянин да дьяк – боярам люди свои, отвезут письмо Милославскому, тем и дело изойдет!
   – Правильно, Ногаев!
   – А коли што! Лови их!
   Толпа сжалась плотно, лошадь дворянина схватили под уздцы, а его за ноги, за желтые сафьяновые сапоги.
   – Не двинься – разуем!
   Сотский Григорьев шел с толпой, ему закричали:
   – Донес, черт! Бери у него письмо, ай то каменьем… Григорьев, тощий испитой человек с лицом корявым и бледным, как береста, повис у седла дворянина, губы у сотского тряслись.
   – Дай письмо! Не хочу помирать… – И вырвал у дворянина письмо.
   Дворянин плохо держал письмо, по дороге толпа сорвала с его седла пистолеты, и ему хотелось скорее уехать.
   – Афанасий, едем скоро!
   Толпа расступилась, они уехали, но Григорьева стрелец Ногаев взял за ворот, повел; вся толпа повернула за ними.
Кто-то кричал:
   – Товарыщи-и! На Красной у тиуньей избы взяли другое письмо, такое же-е…
   – Разберем.
   – Идем все!
   Теперь площадь освещало раннее солнце. Туман голубел и рассеивался. В голубой мутной вышине выл медный набат… Удалые из толпы, пряча топоры под кафтанами, пошли в церковь говорить с попом. У церкви и на паперти густо, но только нищие.
   – Поп! Звони к утрене.
   – Крещеные! Пономарь за государевым делом…
   – Берегись! За то дело голову прочь.
   – Помолитесь, пареньки, пошто шум? Господь, он, батюшко, умиротворит душу…
   – Сперва в кабак! Молитва сзади, а тебе за набат – во! Показали топоры. Поп испугался, дал знак пономарю звонить к утрене.
   Притащенный на площадь сотский сретенский кричал;
   – Отпустите Христа для-а!
   – Нельзя… как ватаман да стрельцы укажут – еще к земскому уволокем!
   – Пошто туда с поклепом бежал?
   – Соцкой я, имя – Павел, Григорьев сын, Мне объезжий указал: «Коли шум, беги на Земской двор!»
   – Шум не велик!
   – И поведем на Красную!
   В кафтане из рыжего киндяка, в дьячей шапке с опушкой из бобра появился на площади Таисий.
   – Ватаман! Чти письмо, ладно ли?
   – Письмо истинное! За правду… С ним идти в Коломенское к царю!
   – Мы еще соцкого сволочим на Красную.
   – Истинно!
   – С письмом к царю: «Дай изменников!»
   – Ватаман! Теперво с чего зачинать?
   – Тюремных сидельцев вынять!
   – Бою там много! Стрельцы…
   – Караулы крепки – сторожи многи!
   – Сила за вами! Стрельцы, солдаты идут.
   Кто-то, выбившись из толпы, кинулся к Таисию, положил ему руку на плечо. По тяжести руки Таисий, оглянув человека, признал в нем Конона-бронника. Бронник обнял Таисия и жестами стал объяснять: он гладил себя по голове, погладил бороду и показал, что борода много длиннее его бороды. Тыча кулаком на Кремль, замычал, хмурясь.
   – Вишь! Языка ни, кулак дело знает… кажет Куим, что Васька Шорин бежал…
   – А куды?
   – Сперва сшел в рясе монаха на Кириллово, а как наши сметили, сбег к князю Черкасскому.
   – Вишь ты?
   – У Кириллова наши воротника взяли за ворот, ён и сказал: «Чего глядели? С задних ворот сшел на княжой двор!»
   – То, оно! Передние ворота ко князю со Спасской улицы…
   – В задние утек!
   – Ништо! Дом ево разбили, слышал, да сынишку Шоринова уловили – к царю поведу-ут!
   Солнце к полудню, на потные головы палит жаром, шапки у всех в пазухах. Отливая радугой, тускло отсвечивает в узорных окончинах слюда. Тихим ветром наносит из знойного воздуха прелью гнилых бревен, падалью – из закоулков. Дремлют башни древние.
   В разных концах города выл и ширился набат.
   За тын Мытного двора [243 - Мытный двор – таможня, где собиралась пошлина со скота, пригоняемого в Москву.], в конюшни и стойла пастухи, усталые и злые, загнали скот – проходное платить и поголовное. Отогнав погонными батогами упрямых быков, ворота во двор заперли. Поглядывали искоса на тюремную вышку покосившейся, широко севшей в глубине двора избы. Боярин на балкон, окружавший вышку, не выходил, как обычно, не спрашивал подьячих, кои ведут счет скотским головам, и подьячие на двор не выходили же. Один высокий старый пастух сказал:
   – Долго ли на экой жаре ждать дьяволов? Скот тамашится!
   – Боятца, Порфирий. Вишь, шумит народ.
   – А, черт с ним, делом! Ладно и день погулять, – сказал другой.
   – Идем! Може, боярина какого батогом ошарашим… Не все нас бить.
   Ушли. Замаранные навозом полы кафтанов подтыкали за кушаки. Тяжелые, куцые, утирая потные лица шапками, шли вразвалку, упираясь на погонные батоги. Шли туда, где выл набат и шумел народ. Вслед за ними к воротам, бороздя рогами по бревнам, подошли быки, нюхали влажный воздух, идущий с Москвы-реки. Иные ревели, коровы мычали, блеяли овцы. Подпаски-мальчишки, боясь разъяренных быков, залезли на тын. По переходам в служилую горницу боярина пошел дьяк; войдя, поклонился Милославскому, сказал:
   – Боярин! Я чай, у бунтовщиков на письме есть и твое имя?
   – Не видел глазами… Сказывали, есть.
   – Так мекаю, пробратца бы тебе от шума? Управим с подьячим, а то пастухи, черт их душу, зри, народ наведут…
   Милославский молча послушался, пошел из избы. Спускаясь на двор по скрипучим ступеням, затяпанным навозными ногами, подумал: «Построй покляпился, крыльцо тож сгнило – починивать надо…» Лошадь держали оседланную, но боярину пришлось спешно стащить с плеч красный зарбафный кафтан. Едва лишь сел он, быки, нагнув лбы, пошли к его лошади. Милославский, сдернув кафтан, сунул под себя, зеленой подкладкой вверх. В желтой шелковой рубахе, в голубом высоком колпаке с узорами из мелких камней по тулье, хлеща буйную скотину плетью, проехал среди мычания и сопения до ворот. За воротами галочий крик – черно от бойкой птицы.
   У ворот дворник сдернул с головы шапку, сгибаясь в поклоне, распахнул одну половинку ворот. Быки вслед за лошадью боярина шиблись вон, свалив на землю дворника. Отползая в сторону, дворник вопил:
   – Куды пошли, окаянные!
   – Пусти! Пастухов нет! – крикнул боярин.
   На голос боярина дворник распахнул ворота. Быки, коровы, телята, мотая от мух хвостами, бежали к реке пить, из открытых хлевов посыпали овцы. Мычанье, блеянье смолкло, набат стал слышнее. За воротами боярин снял сияющий колпак: «Долой его от людей! Глаза… кафтан от быков прочь… ну, время!» Он ехал берегом Москвы-реки, оглядываясь, а в голове толклись мысли: «Письмо, дерзкое, воровское… шум уймут – писцавора сыскать!»
   С хитрыми глазами, бородатый, одеждой похожий на свой куб, обшитый мешком, сбитенщик говорил корявому, неповоротливому калашнику, поставившему свое веко рядом.
   – Гиль идет! С народом тогда не тянись, Гришка. Народ – што вода в кубе… звенит куб, покель не закипела вода… закипит, щелкни перстом по стенке, услышишь – медь стучит, как дерево…
   – Что-то мудрено судишь!
   – Примечай… народ кричит, зовет, ругаетца до та поры, покеда не закипел! Пошел громить – закипел… Тогда нет слов, един лишь стук!
   Слышно было на Красную – в Китай-городе, в стороне Хрустального переулка, звенела посуда или стекла, и слышался там же хряст дерева.
   – Оно – быдто лупят по чему?
   – И давно уж! Шорина гостя дом зорят…
   Выли и лаяли собаки, а над гостиным двором черно от галок…
   – Нешто опять сретенского Павлуху волокут? Григорьева сына…
   – Все с письмом волочат, а ту, у тиуньей избы, попы сняли другое, сходное с тем…
   – Попы безместные, вор на воре – може, они и написали?
   – Оно то и я мекаю! С Красной, Гришка, уходить надо, – я пойду!
   Сбитенщик надел ремень своего куба на плечо.
   – Я тоже! – Подымая лоток, попросил: – Поправь шапку, глазы кроет…
   Сбитенщик поправил ему шапку. Оба проходили мимо скамьи квасника. Квасник, пузатый, лысый, блестя лысиной, расставлял на вид разных размеров ковши.
   – Уходи, плешатый, гиль идет!
   – Вишь, народу – што воды!
   Подтягивая рогожный фартук, квасник, тряхнув бородой, гордо ответил:
   – Советчики тож! Да на экой жаре черти и те пить захочут…
   – Ну, черт и будет пить! Хабар те доброй… Они ушли, а квасник проворчал им вслед:
   – Советчики, убытчики… – Он снял круглую крышку кади, положил рядом с ковшами, из ящика достал кусок льда, кинул в квас.
   Два русых парня, немного хмельных, в красных рубахах, с красными от жары лицами, первыми подскочили к кваснику, махаясь, кричали:
   – Мы подмогём!
   – Дедушко-о! Дай сымем кадь, скамля народу-у!
   – Письмо! Изменники, знаешь ли, чести будут – тебе подмогем!.. – Уронил крышку, срыл ковши в пыль на землю.
   – Псы вы – собачьи дети! Бархат окаянной – хищены рубахи, летом в улядях, голь разбойная!
   – Подмогем плешатому! Давай, Васюшка!
   – Караул кликну – скамля, за нее налог плачен… место-о! Разбойники. – Старик нагнулся поднять крышку и ковши.
   – Дедушко! Поди-кась, не пробовал свово квасу?
   – Сварил, да не пил!
   – Здымай, Васюшка! – Кадь сверкнула уторами, квас вылили на старика.
   Старик не сразу опомнился – рогожный фартук с него сполз, с бороды текло, за шиворот тоже. Бормоча ругательства, едва успел подобрать ковши и кадь квасную откатить – хлынул народ, подхватил скамью на средину Красной площади. На скамью, горбясь, влез стрелец Ногаев, с другого конца, подсадив, поставили пропойцу подьячего, завсегдатая кабака Аники-боголюбца. Оба они во весь голос стали читать густой толпе народа одно и то же письмо, только в двух списках.
   Толпы людей копились в слободах. Из слобод текли лавой на Красную площадь, в ряды Китай-города и на Лубянку. Идя мимо кузниц, кричали:
   – Ковали! Седни гуляем, идем правды искать!
   Кузнецы покидали работу – шли. Иные брали с собой на случай и молоты.
   – Воет набат!
   – Дуй, набат, звони панафиду изменникам!
   С каждым переулком, жильем мастеровых толпа густела.
   Проходя мимо ям-подвалов, открытых и от дыма вонючих, где среди железного хлама: жестяных бадей, чугунов и обрезков, обломков полосового железа – копошились оборванные люди, с серыми лицами, на которых видны лишь белки глаз, да синий рот, да черные уши, кричали:
   – Оловянишники! Кидай ад, идем рай искать!
   – Ле-е-зем!
   – Лудило! Раздуй кадило – боярские клети кадить!
   – Гоже на все!
   Квасникам:
   – Квасовары-пивовары! Иное таким поите, што день в руках портки носишь…
   – Кидай кадь! Идем.
   – Иду, товарыщи-и!
   Толпа росла и росла. Без усилий и свалки смывала всех, вбирая в себя.
   Иные шли из боязни, многие из любопытства, шли и такие, которым надоел бесконечный труд, а кому пограбить – те бемоли с шутками.
   Царь, ревнивый к своей власти и имени, боялся умных бояр, хотя таких было немного, и этих немногих помня, как делали прежние цари, отсылал возможно дальше от Москвы в глухие места воеводами, но к Ивану, князю Хованскому [244 - Иван Андреевич Хованский (ум. в 1682 г.) – князь, боярин, имел прозвище Тараруй, начал службу при Михаиле Федоровиче, был воеводой во многих городах. Во время Медного бунта пытался уговорить восставших, после разгрома руководил главной сыскной комиссией, которая вела жестокое следствие над восставшими. Был главой Стрелецкого приказа во время восстания стрельцов 1682 г., пытался использовать его в своих целях, но после разгрома восстания казнен вместе с сыном Андреем.], зная его невеликий ум, властью не ревновал. Рассердясь, царь называл князя Ивана «тараруем» за частую речь и необдуманную. Сам же князь Иван в тайне сердца своего гордился, ставил себя выше царя родом: «Мои-де предки – удельные князья повыше Романовых да Кошкиных, романовских предков…» Не раз во хмелю и сыну своему Андрею мысль таковую внушал: «Не ты, Андрюшка, так дети твои, гляди, быть может, царями станут!»
   Теперь с Коломны, ведая любовь народа к Хованскому, царь послал князя Ивана уговаривать бунтовщиков. Солнце припекло с запада, толпа росла и росла на Красной, теснясь к скамье, где стрелец Ногаев и пропойца кабака Аники-боголюбца читали много раз и снова по требованию перечитывали «письмо об изменниках».
   – Гляньте! Царев посланец наехал! – Пошто не сам царь?
   – Правильно! Ходокам обещал наехать в Москву суд-расправу чинить…
   – Дорого просишь! Изменники – свойственники ево! Князь Иван с малыми стрельцами в пять-шесть человек пробрались к лобному месту.
   – Эй, детушки! Детушки – штоб вас!
   – Слышим, батюшко!
   – Чего сгрудились? Чего расшумелись, штоб вас кинуло!
   – Правду потеряли! Ище-ем!
   – Детушки-и! Слушайте, понимайте, знайте!
   – Слушаем тебя! Тебя нам не надо…
   – Твоя служба против польского короля всем ведома-а!
   – Детушки-и! Пошто сильны деетесь? Великий государь гневается, а коли пастырь озлен, то по стаду лишний кнут пойдет…
   – Замест хлеба кнут?!
   – Затихнем, как уберут изменников да медные деньги-и! – Пущай царь выдаст нам Милославских, Ртищева Феодора-а тож!
   – На Ртищева с Польши давно листы были!
   – На Феодора лихие поклеп навели! Лжа на Феодора, детушки… Про пастыря еще скажу: коли пастырь добер, то кусочек перепадет лишний овце хлебца!
   – Докормила по гроб!
   – С голоду дохнем!
   – Когда волками стали, овец меж нас не ищи-и!
   – Князь Иван, эй!
   – Слушаю вас, детушки! Слушаю, на ус мотаю!
   – Мотай, да во Пскове баб не имай!
   – Сказовают, как наместником был во Пскове, полгорода баб да девок перепортил!
   – Навет, навет, навет! Детушки, старик ведь я, старик! Андрюшка мой таки баловался, так сын большой – где укажешь?
   – Ой, бедовый – тоже грешен!
   – Черт овец давит – на волка слава идет, на Андрюшку! Князь Иван вспотел, снял с головы стрелецкого начальника шапку, расправил русую бороду лопатой, развеянную на груди, и, пригнувшись, перетянул через седло на гриву коня тучный живот. Чалдар [245 - Чалдар – попона.] на его вороном коне сверкал лалами и изумрудами, заревом на князе горел под вечерним солнцем золотный парчевой кафтан. Обтерев цветной ширинкой пот с головы, князь сказал ближним, сгрудившейся кругом толпе:
   – С женками грех не велик, детушки! Коя женка заветца, ежели ей мужика не надо?
   – Верно-о!
   – Не надо мужика? Иди в монастырь, а они на глазах и стриженые с монастыря за мужиками бегают.
   – Бывает, князь Иван!
   – Со всей Сибири да из Тобольска епископы жалуютца патриарху, а паче царю, «что-де многие черницы с монастырей бегут, не снимая чернецкого платья, по избам ходят и детей приживают с приголубниками своими», а за то про то и грех мой кинем о Пскове! Што вот сказать от вас государю? Дело неотложное, детушки! Будете ли смирны?
   – Смиримся, как изменников даст!
   – Сами придем на Коломну, у него искать будем!
   – Бу-удем!
   – Налоги, детушки, бойтесь! Своевольство помирите! Заводчиков не слушайте!
   – Наша сказка царю такова – сами придем и Шоринова парнишку приведем!
   – Он про батьку скажет, изменника, да иных назовет! Крики разрастались:
   – Назовет! Назовет!
   – Да мы и сами знаем, а царь пущай послухает! Хованский надел шапку, махнул стрельцам:
   – На Коломенскую!
   Они, повернув лошадей, медленно поехали, толпа расступилась, кто-то крикнул:
   – Вот бы, товарыщи! Хованского князя царем – добер князь!
   – А живого царя куда денешь?
   – Эй, вы! Буде о царях – смышляй телегу. Лучка Жидок в передок.
   – Письмо у Лучки Жидкого! Гляди в оба.
   – С Шориновым парнишкой и Лучку в телегу!
   Толпа лавой потекла на Коломенскую дорогу, но толпа не вся двинулась в Коломенское, на Красной площади людей было довольно. Скамья опустела. Ногаев ушел с толпой в Коломну, пропойца – искать кабака.
   На скамью, где читали письмо, встал Таисий.
   – Ватаман говорит! Чуйте-е…
   – Люди московские! Вы кричали – Хованский, князь Иван желанный вам царь! – хрипло, но громко сказал Таисий.
   Все молчали вместо ответа.
   – Вы желали Хованского, а не подумали, чего желать хорошего от боярина! Подумайте – кто разоряет вас? Боярин! Пятую деньгу с ваших животов кто тянет? Боярин! Куда же идет эта пятая деньга? Идет она на пиры боярские да на войну… Война – прямой урон и головам вашим и прибыткам!
   – Правильно, ватаман!
   – Не зови народ на гиль! Худо будет тебе и народу-у! – крикнул кто-то из толпы.
   Таисий продолжал, не обращая внимания на супротивников:
   – Вы видите сами! Бояре дотла разоряют мужиков, посадских и мелкий торговый люд! Ежели хотите искать – когда тому время придет – иного царя, то ищите того, кто смерду и холопу волю даст! У царя из бояр не ищите счастья себе! Счастье ваше в свободе от кабалы! Боярин той воли дать не мочен… Боярину отпустить вас едино, что лошадь у тяглой телеги отпрячь, – вы та лошадь, отпряг, – телегу тащи на себе-е!
   – Хо-хо-хо! Правда!
   – Верно, атаман!
   – Бояре работать гнушатся… воюют тоже худо, мешают один другому, боятся чужой славы, удачи и головы ваши ронят впусте!
   – Говоришь ладно, но ужели боярин сам будет землю орать?!
   – Без вас, мужики, холопы и вы, торговые люди, бояре – как тараканы на снегу!
   – Бояр не будет, царя тоже, – кто зачнет войско назрить и государить?
   – Сами тому научитесь! Меж себя удалых изберете…
   – Эй, парень! К смуте народ зовешь!
   – Заткните глотки тем, кто мешает для вас правду сказать! Государить зачнет тот, кто с вас кабалу снимет, волю вам даст! Медные деньги вас оголодили, а кто их выдумал? Бояре! Кто кроет тех, что делают фальшивые деньги? Бояре!
   – Милославские! Ведомо, кто воров кроет за посулы!
   – Бояре думают из веков так – чем вы голоднее, тем плодливее. Самый злой к своему страднику помещик радуется, когда у мужика семья растет. Лишнего человека, ежели самому не надобен, можно продать в кабалу.
   – Оно верно – продают!
   – Но вы – люди! Имя имеете, вас крестили попы, а вас, как скотину, на Мытном дворе загоняют платить за постой, за труд, и труд ваш отбирают! Захотят – угонят на бойню, и вы, как скот, покорно бредете!
   Толпа молчала, кто получше одет – уходили с площади. Таисий хрипло кричал:
   – Развели семью! Побежал от боярина мужик, семья осталась. По семье у кого из вас душа не болит! А вернулся к семье, бьют батоги, в тюрьму кидают, потом снова работай на боярина, пока не Помрешь. Идете к царю за правдой – не ищите! Требуйте ее… Царь законом держится, – тот закон царев для вас – тюрьма, дыба и кнут! Для вас, малых людей, у царя правды нет!
   – Слышим тебя, атаман! Понимаем!
   – Идем громить боярские дома-а!
   Таисий устал, и без Сеньки пусто и грустно было кругом.
   «Мало отдохнуть, а там на Коломну! Не ладно идут люди, руки пусты, будто с крестным ходом. Эх, будь что будет! Всякая кровь новый бунт родит…»
   На белесом горизонте, отводя ветки кустов, подняв голову, Таисий по тропам стороной обходил Облепихин двор. Улька заметила остроносое лицо в дьячей шапке; по короткой бороде клином, по волосам, завитым на концах, и по всему обличью признав Таисия, скрылась в кусты за тын. Спустя час из кустов с того места, где была Улька, раздались удары в тонкое железо:
   – Раз! Два! Три!.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное