Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 21 из 65)

скачать книгу бесплатно

   – Вина, вишь, заморского захотел, шел бы в кабак! Бегичев в кисе нащупал три алтына, дал одному стрельцу:
   – Я дворянин с Коломны! Беру парня… поруку даю, не будет тамашиться.
   – Поруку даешь и деньги, – бери его, а только деньги целовальнику три алтына, прибавь за труды два нам!
   Бегичев дал деньги, повел парня, спросил:
   – Как зовут?
   – Меня? Зовут как?
   – Да, имя скажи!
   – А пошто, дядюшко?
   – Как пошто? Имя знать хочу, затем и от стрельцов взял!
   – Не волоки на Съезжую, дядюшко! Деньги сыщу, вот те Иисус…
   – Не затем взял, чтоб деньги получить – тебе еще за послугу денег дам, ежели…
   – Послугу тебе? Какую?..
   – Хочу узнать, расспросить о князе Семене…
   – Не губи, не губи! Дядюшко, не губи!
   – Пошто губить?
   – Не волоки к князю Семену! Убег я… калач, вишь – калач!
   – Не бойся, никуда не поволоку. – Становилось тесно от любопытных. – Народ густится, идем!
   Парень покорно пошел. Кафтан у него съезжал с плеч: запояска, как и шапка, были утеряны.
   – Надо бы нам в блинную избу, да знаю ее только на Арбате, – приостановился Бегичев. Из толпы кто-то сказал:
   – Пошто на Арбат? Ту за овощным в харчевой избе блины, каки те надо!
   – Вот ладно, идем, детина!
   Парень покорно шел о бок с Бегичевым. Старик прибавил:
   – Князь Семена не люблю! К себе возьму тебя, укрою – не сыщет!
   – Не брусишь, дядюшко?! Дай я тебе за то… дай ножки, ножки поцолую…
   – Утрись от возгрей! Иди!
   За овощным рядом на большом дворе харчевой избы густо от извозчиков в их запыленных длинных, как гробы на колесах, тележек. Вонь от конского и пуще от человеческого навоза. Становилось сумрачно, но жарко в нагретом воздухе и душно. У двора тын; к тыну задами приткнуты заходы: люди в них опорожнялись, не закрывая дверей. Извозчики большой толпой сгрудились над дворником, кричали, махались:
   – Ты барберень! [200 - Барберень – варвар; перевод с немецкого.]
   – Без креста бородач!
   – Пошто барберень?
   – Дорого твое сено!
   – Дешевле – не дально место, гостиной двор, новой, там важня!
   – Хо, черт! В новом у важни столь народу: лошадь задавят, не то человека.
   – Чего коли спороваете? Мы сами у важни сено купляем. Бегичев полез сквозь ругливую толпу, парень за ним.
   С крыльца избы, осевшей на стороне, по скрипучим ступеням лезли люди. Бородатые лица красны от выпитого; за мужиками тащились бабы без шугаев, в пестрых платах, столь же пьяные, как и мужья.
Бегичев с парнем вошли в сени; там на лавках сидели тоже хмельные, орали песни. Из сеней – площадка, по ней прямой ход на поварню. Вправо, не доходя поварни, с площадки три ступени вниз, первая – горница. В горнице – стойка, за стойкой – бородатый хозяин; русые волосы на голове харчевника стянуты ремешком. О бок с ним толстая опрятная баба в фартуке поверх сарафана, в кике алой с белым бисером, в кику подобраны волосы, расторопная. За спиной их поставы с медами и водкой в оловянных ендовах, тут же в поставах на полках калачи, хлебы, пироги на деревянных торелях и блины.
   Первая горница без столов и скамей, за первой – вторая и третья, в тех за столами шумно и людно.
   Бегичев оглянул помещение.
   – Столпотворение ту – слова не молвить. – Подойдя к стойке, спросил хозяина: – Где ба нам, поилец-кормилец, место тишае?
   – Пить-есть будете?
   – Будем пить и блины кушать… деньги имутся. – Он потряс кису на ремне под кафтаном: зазвенели деньги.
   – Идите в обрат… здынетесь на площадку, спуститесь, не сворачивая к выходу, в другую половину: там клети. В первую не ходите – дворник живет, в другой – молодцы мои, служки-ярыжки, третья – пуста, все имется, хоть ночуй в ей…
   – А мы-таки и заночуем: чай, решетки уж в городу заперты?
   – Не заперты, так запирают. Чего в клеть вам занести?
   – Стопку блинов яшневых с икрой, с постным маслом…
   – Эх, гость хороший, а я бы тебе со скоромным дал, да сметанки бы пряженой с яичками, да икорки, да семушки с лучком…
   – Грех! День постной, аль не ведаешь? Икорки, семушки на торель подкинь!
   – А винца?
   – Винца по стопке: мне большую, ему, так как пил, – малую.
   – Подьте, сажайтесь: будет спроворено!
   – Блинков-то погорячее!
   – Ну вот и келья нам! – сказал Бегичев, отыскав указанную клеть. В клети пахло перегаром водки, жиром каким-то и кожей. Окно узкое, маленькое; лавки по ту и другую сторону широкие; в углах оставлено два бумажника.
   Стол ближе к окну, чем к двери; у стола – две скамьи. Стол голый, на точеных ножках; на двери изнутри железный замет на крюках.
   Хозяин с парнем принесли вслед за вошедшим Бегичевым блинов, масла постного, нагретого с луком, водки, икры и хлеба.
   – А семушки?
   – Принесем, – ответил хозяин харчевой, – вишь, рыбина не резана, а почать было некогда, да за постой надо сторговаться. – Он приказал деревянный большой поднос с закуской и водкой поставить на стол, служка поставил бережно, смахнув со стола дохлых мух рукавом кафтана.
   – Поди, парень, да ежели стрельцы забредут али решеточные, веди в заднюю и двери за ими припри.
   – Ладно, чую! – Служка ушел.
   – Сколь за все с ночлегом? – спросил Бегичев.
   Хозяин харчевой, подергивая кушак на кумачовой рубахе одной рукой, другой топыря пальцы, как бы считая поданное, сгибая пальцы по одному, сказал:
   – Четыре алтына!
   – Што дорого?
   – Алтын ёжа и питие, а три алтына ночевка.
   – Вот уж так не ладно. Почему же ночевка мало не равна с едой?
   – Потому што заглянет объезжий, забредет, узрит, спросит: «Кто таки?»
   – Пущай спросит: я – дворянин с Коломны! Мне большие бояре дают ночь стоять в их домах!
   – А молочший?
   – Молочший – мой дворовый… четыре алтына! Ты зри – за двадцать алтын у гостя [201 - Гость – почетный купец, равный дворянину.] Василья Шорина [202 - Василий Григорьевич Шорин – богатейший московский купец, владевший различными промыслами в крупнейших городах государства; был ненавидим в народе, и во время московских восстаний 1648 и 1662 гг. лавки и склады его были разграблены. Имущество Шорина было продано в 1673 г. за недоимки и отписано в казну.] человек год служит!
   – Так то, хозяин добрый, у Василья компанейцы! Им год ряжоное ништо, от прибылей богатеют!
   – Не все компанейцы!
   – Ведомо, не сплошь, так ины хто? А вот – долговые кабальные [203 - Долговые кабальные. – По долговой кабале (обязательству) XVI–XVII вв. долг отрабатывался работой на кредитора, но весь труд шел в уплату процентов, должник же попадал в положение холопа, из которого самостоятельно выйти не мог.], кабальному едино, где долг отбывать… Да Василей Шорин лавок имет много, да он же на Каме-реке пристане держит – у Василея нажить деньгу ништо стоит… к ему иной даром пойдет служить: не всякого, вишь, берет…
   – Плачу я тебе, благодетель, поитель-кормитель, два алтына – и буде!
   – Так-то дешево, хозяин!
   – Ну алтын надбавлю да знать тебя буду: приеду иной раз, мимо не пройду – зайду!
   – Дай четыре, а я за то водочки прибавлю и семушки пришлю!
   – Добро, пришли за одно кваску яшневого.
   – Пришлю. – Хозяин харчевой ушел. Бегичев сел, сказал:
   – Садись, паренек, да изъясни, чем тебя Семен Стрешнев изобидел.
   Парень сел; он по дороге совсем протрезвился.
   – Ён бы изобидел гораздо, да не поспел… посылан я был им к великому государю с калачом… по какому празднику калач посылан, того не ведаю, только наскочила на меня в пути орда конная, не то татарская, не то ина кака… толкнули меня, чуть с ног не сбили, я калач-то уронил в песок, а его лошади измяли… ну, дале што сказать? Батоги мне, ай и того горше – я и сбег!
   – Добро, што сбег – себя уберег! Так вот… чул я, Семен князь [204 - Семен князь… – Ошибка автора: Стрешнев не был князем.], когда псица щеня родит, сам их крестит, – правда?
   – Я с им крестил, за кума стоял – завсе крестит – правда, и девка – Окулей звать – кумой была…
   – Где та девка?
   – Тож сбегла… покрала кою рухледь у князя и сбегла…
   – Эх, и ее бы в послухи!
   – Чаво? Девку-то? Сыщем! Ведаю, где живет.
   – Добро многое, што ведаешь… Теперь молитву кую чтет у кади, когда крестит?
   – И молитву чтет, и ладаном кадит, и ризы надеет…
   – Ой ли, не лжа?
   – Вот те Иисус Христос, правда!
   – Теперь измысли, парень ты толковый, нет ли еще каких скаредств за князем Семеном? В церковь ходит ли? Про патриарха ай и про великого государя бранного чего не говорит ли?
   – Стой, хозяин! Про патриарха завсе князь Семен говорит худо. Собака есть, сидит и лапой крестит – Никоном звать, да еще князь Семен с ляцкой войны вывез парсуну живописную, на ей нечистые колокольну пружат и жгут, а близ того как бы девка сидит рогатая и на тое колокольну голое гузно уставила…
   – Добро велие! А как она и где у него прибита таковая парсуна?
   – Исприбита на стене его княжой крестовой, и огонь перед той парсуной князь Семен жгет и сидит, руки сложа, и противу того, как и молится ей…
   – Ох, и добро же, парень! Я у великого государя испрошу – буду беломестцем, ты же, коли честен станешь со мной, будешь у меня в захребетниках…
   – А боярин князь Семен как?
   – Боярин не сможет за тебя иматца! Захочешь быть кабальным – станешь, не захочешь – будешь вольным, не тяглым, захребетники [205 - Захребетники – люди, свободные от тягла, жившие на чужих дворах в полной зависимости от владельца.] тягла не несут…
   – А как боярин князь Семен за меня все ж имаетца?
   – Да ведь ты сказал не лжу о крещении щенятином, тож о парсуне?
   – Вот те Иисус, хозяин: все – правда!
   – Ежели правда, то мы с тобой на князь Семена наведем поклеп и суд. За таковые еретичные дела князя Семена сошлют, животы его отнимут на государя, и ты станешь вольным: у тех бояр, кои ссылаются опальными, холопы завсегда пущены на волю…
   – Все смыслю, хозяин! Только уронить-то его не легко: он – государев родич…
   – Пей и ешь! Ежели так, как сказал, – правда, то князю Семену гроб! Ляжем, благословясь, перекрестясь, а завтра с моей грамоткой пойдешь ко мне на Коломну в Слободу и жить будешь у меня, я же здесь обо всем подумаю. Девку еще сговори, как ее?
   – Окульку-то? Так она меня любит – скажется, хозяин!
   В верхней горнице Морозова Бориса Ивановича по неотложному делу собрались бояре: рыжеватый Соковнин Прокопий; Стрешнев Семен, бородатый и остроносый, с суровыми глазами, прямо уставленными и редко мигающими; Долгорукий, тучный старик, заросший бородой до глаз, с черными, длинными усами, опущенными вниз по седой бороде, как у викингов древних; с узким, костлявым лицом и сам весь собранный, узкий, с резким голосом государев оружничий Богдан Хитрово. Он вошел позже других, метнул глазами и, увидав среди бояр Семена Стрешнева, сурово сжал губы, пятясь к дверям; за ним вошел скуластый высокий Иван Милославский. Хитрово, думавший уйти, остался. Все знали, что Морозову занедужилось, говорили шепотом:
   – Сможет ли?
   – Недужит крепко, да сказывал дворецкой, – встает. – Бояре перешептывались все, кроме Хитрово: тот молчал. Рознясь дородностью и ростом, в золотных кафтанах и ферязях, бояре похожи были в своих черных тюбетейках на моржей, всунутых в светлые мешки.
   Морозов вышел в опашне серебряном, украшенном травами золотными, шитыми с жемчугом. Борис Иванович был бледен, а серебристый наряд делал его еще бледнее. Бояре, опираясь на свои посохи, встали, поклонились высокородному старцу.
   – Здравии тебе, Борис Иванович!
   Морозова поддерживал дворецкий. Бояре Соковнин и Стрешнев, отстранив дворецкого, усадили в немецкое кресло хворого. Морозов кивнул взлохмаченной головой, не то здороваясь с боярами, иное давая знак дворецкому: «Не надобен». Дворецкий исчез.
   Запрокинув голову на спинку кресла, Борис Иванович рыгал и отдувался:
   – Фу-у… не шел, не полз, а устал! Слушаю вас, бояре, и ведаю, с чем пришли… ни для родин, ни для именин не встал бы, да говорить нам неотложно… пока язык в гортани шевелитца, говорить надо…
   – Послушать золотых слов твоих собрались…
   – Фу-у… медведь ушел, но не пал, а мы ему жомы навесим, перевесища [206 - На ловах перевесища – петли.] поставим – падет! Рогатинкой вы его способно убода ли, что сшел – хвалю! Едино лишь – как в ратном деле – сорвали врага, побежал – остояться, одуматься ему не дать! Ох, мое худо… старость! Радости на грош, а горести на гривну…
   – Лекаришку бы тебе, боярин!
   – Давыдко Берлов [207 - Давыдко Берлов – датчанин, врач, служивший в Москве.] пьяноват, да смыслит лекарское дело… несвычен лишь руды метанию.
   – Звал его, датчанина… того тож, государева дохтура, призывал – Коллинса [208 - Коллинз Сэмуэл – англичанин, личный врач Алексея Михайловича в 1659–1666 гг. Вернувшись в Англию, написал книгу «Нынешнее состояние России, изложенное в письме к другу, жительствующему в Лондоне», опубликованную в 1671 г.], да что уж! Англичанин больше про себя мычал, щупал, траву дал пить, ништо в ей…
   – А Давыдко?
   – Давыдко, тот извонял горницу хмельным и молыл: «Жиром-де тебя, боярин, залило!»
   – Это он с пьяных глаз…
   – «К старости, – молыт, – надо кушать кашу молошную: рыба-де вредит, особо вредит несвежая рыба, и мясо совсем-де негоже! Пуще всего ваши посты вредят: капуста, чеснок, редька… жир в тебе, мол, мертвит кровь, все и заперло в теле твоем жиром…»
   – Ой, спьяну ничего не разобрал в хворости, пес!
   – Жир и сердце утесняет, а коли-де сердцу невольготно, его слизью заливает вконец. «Брюхо-де слабо, перестало тугую пищу сызносить»… Кашу?.. Я ее от родов не любил, да еще молошную… Рыбу люблю, коя подсола, свежей не терплю – тиной отдает… «Молошное-де кушай на всяк день, на посты не зри».
   – В Кукуе у них постов не знают!
   – Им зачем на посты взирать? Кальвинцы да лютерцы! Фу-у… вам, бояре, глядеть! Все, что от Никона пойдет к великому государю, честь и, зная его мысли, толковать по-своему, пуще от стреты их друг с другом опасать…
   – Мы и то, Борис Иванович, глядим! Никон перебег с Воскресенского на Троицкое, учул, что государь будет на Симоновой подворье – туда шибся, а мы государя отвели сказкой, «чтоде опасно, нет ли там моровой язвы? Многи-де чернцы на Симоловом перемерли!», – и государь устрашился…
   – Вот так! Государя вы знаете и не забывайте того: государь сегодня осердится, завтра простить может, но чего не прощает, чему завсегда ревнует, так это – власть! Властью пугайте его, чтоб доброта государева к Никону истлела… чтобы не помазал медвежьи раны мазью целебной! Еще знайте, у Никона здесь на Москве чтоб служек близких не было… К ему приставов, одетых монахами, поставить, и он заговорит от сердца со злобой… доглядчиков к ему поболе; можно, то и доводчиков, кои на язык ходки, – не дураков…
   – Мы так делаем, Борис Иванович!
   – Приперли, по Москве не пущаем, а поедет куда – скатертью дорога!
   – Отъедет – и там чтоб доводчики да приставы были… зверя тогда загоним в яму: отольется ему и мое проклятие – обида вашей чести отольется! Пуще опасать от тех, кто полезет к государю дядьчить [209 - Дядьчить – молить, упрашивать.] за Никона, того гнести… Можно имать, так надо имать и подводить под кнут! Фу… вот и устал! Проводите в ложницу… Чаще твердите государю о слухах – они-де ежедневно по Москве множатца: «Два-де государя у нас на Руси!» Кости вот у меня тож ломит – мало был с государем в походе, а и мало, видно, мне быть у дела; отошло время… Не торопитесь, не брусите явно, чтоб царь нарочитости вашей не смекнул… не всяко слово лепите ему в уши о Никоне. Спросит – ответствуйте… Молчит – меж себя говорю тихую при нем учините: про слухи, про кинутую, осиротелую церковь… сторожко похваливайте Питирима [210 - Питирим (ум. в 1673 г.) – митрополит Крутицкий, замещал Никона после его отказа от патриаршества.] епископа, Акима игумена… да знаете-то и сами кого… Давыдко еще сказал: «Уехать тебе, боярин, надо! Застойной-де воздух тоже вредит много…»
   – Давыдке ездить просто: всегда пьяный поперек хрепта лошади лежит…
   – Оправлюсь мало, уеду… Чую, что правду сказал, в лесу или саду… или еще – ох, ведите!
   Бояре, обступив Морозова, повели в спальню.
   – О Никоне еще говорите государю: «Не смирился! Власть свою и ныне влечет ввысь»… Одеяло скиньте! Спасибо!..
   – Прости за беспокойство, Борис Иванович.
   – Оправляйся на радость нам!
   – Не недуговай!
   Не провожали Морозова в спальню только двое: Милославский и Хитрово. Они оба больше слушали, чем говорили. Хитрово подошел, ласково взглянул на Ивана Михайловича, тихо сказал, оглядываясь на дверь:
   – Словцо бы на глаз тебе надо молвить, князь Иван!
   – Так что ж? Заходи после вечернего пения, Богдан Матвеевич; гостя приму…
   – Твой гость, князь Иван Михайлович! Зайду.
   Оба, дождавшись бояр, не отставая, вместе со всеми ушли…
   Боярин Иван Михайлович охоч пображничать с приятелями, скупым на угощение он не был, но не любил угощать тех, кто когда-либо нуждался в нем, а Богдан Хитрово, показалось ему, в нем нуждался, и потому не в столовой палате, а в крестовой принял царского оружейничего.
   – Садись, Богдан Матвеевич!
   – Благодарствую, боярин.
   В сумраке лампадок, в запахе талого воска, в тепле, сидели у круглого стола, где были чиненые перья и чернильница золоченая, но Милославский не писал и не читал – науку книжную разумел мало.
   – Думаешь ли, боярин, так, как я, или думаешь по-иному, говори прямо! – начал Хитрово.
   – Прям я: не люблю околом ни ходить, а паче ездить, – ответил, пошевеливая ус, Милославский, но говорил неправду: прямо сказать и мало не любил.
   – Родичи государевы, ежели их приспело и ежели они других родов, чем мы, не опасны ли тебе, князь?
   – Нет, боярин! Милославские много взысканы милостями великого государя, дядья или дальние дедичи государевы им неопасны…
   – Оно все так… и ты, боярин, одноконешно, стоишь высоко и некогда тебе думать о Стрешневе Семене, а Семен Стрешнев иной раз застит тебя и меня…
   – Бывает часто, Богдан Матвеевич!
   – А чтоб не бывало так, то помешку такую отставить бы куды?
   – Не прочь я… да не думал о том, Богдан боярин, еще как и почему, не домекну, Стрешнев стал не мил; ведь недавно вы ладили?
   – Ладили до поры, пока не поклепал меня перед людьми: «дескать дворянинишко Алексинской Морозовым поднят превыше всех бояр!»-и мало того, когда на охоте мои соколы взяли много пернатых, а его не взяли ничего, так он моего сокольничего плетью избил и мне не сказался, за что бил.
   – Обида, боярин, и я таковой обиды не спущаю.
   – Понимаешь меня, князь Иван, сам же глазами посторонь водишь и, прости уж, мыслится мне, не слушаешь про мои обиды…
   – Не горячись, боярин: гляжу посторонь, думаю, как бы тебе помочь, а помощь, чуется мне, близко!
   – Ну же, князь Иван!
   – Эк, не терпится?.. Нынче, вишь, заходил ко мне худой дворянин с Коломны, просил меня за себя поговорить великому государю. «И тут-де, как увижу государевы ясные очи, скажу ему некое о его великого государя родиче Семене Стрешневе», а што скажу, того не дознавался я, отослал: «Поди да с дороги поужинай…» – он же мне начал челом бить о ночлеге: «Я-де человек не высоких родов, сосну и в людской твоей».
   – Не ведаю, князь, пошто надобен нам дворянин с Коломны.
   – Видал я людей, глядел и этого с Коломны, и покажись мне, что он на Семена князя имеет што сказать укорное. А позовем-ка, тогда узнаем: може, он гож, тот человек?
   – Ну, что ж, князь Иван, угодно тебе, позовем.
   Иван Михайлович, чтоб не кликать слугу в крестовую, куда он слуг пускал неохотно, сам вышел.
   Собранный узко, но плотно, оружничий государев Богдан Хитрово поступал часто так, как указывала ему его жена, суровая, ближняя царице, верховная боярыня.
   – Оглядывайся, Богдан, на бояр: говорят одно, делают и думают другое, а ты за ними примечай, чтоб было чем за них, когда надо будет, взяться.
   Теперь, мало доверяя словам боярина Ивана Милославского, во время, как боярин вышел, Богдан Хитрово огляделся в крестовой. Он приметил сзади себя светлую щель в стене. Встал неслышно, повернулся и тронул пальцем: щель расширилась; в нее Хитрово увидал хранилище узорочья и казны Милославского. Стояли по лавкам и полкам при свете большой лампы, висевшей в углу, серебряные и золотые сосуды, ларцы кованые, видимо, с золотом и узорочьем, а на полу медные, квадратные слитки. Хитрово подумал: «Запаслив боярин!.. Давно ли государь с боярами ближними говорил о замене серебряных денег медными?.. У Ивана же приготовлена медь ковать деньги… только не царские, а свои… пождем, увидим!» – он осторожно приткнул дверь, вернувшись к столу, сел.
   Вошел Милославский; трогая ус, сказал:
   – Скоро придет!
   Милославский тоже заметил светлую щель; шагнув, стукнул мягко дверь рукой – она щелкнула тайной задвижкой. Чтоб не было сомненья гостю, который глядел на него, Милославский пояснил:
   – Рухлядник поповский иму; не доглядишь, а из него дует ветром… попова рухлядь запашиста – на тот случай окно держу открытым.
   – А я не слышу, чтоб ветром несло, – сказал Хитрово.
   Вошел Бегичев, поклонился боярам и истово покрестился на все стороны.
   – Пошто у тебя, дворянин с Коломны, дело до великого государя и пошто заедино сказать хотел о князе Семене? – заговорил Хитрово.
   – И кая обида есть на князя Семена или дело до него какое? – прибавил Милославский.
   Иван Бегичев, так как его сесть не просили, заговорил, пятясь к двери крестовой:
   – А вот, большие бояре государевы: ты, князь Иван Михайлович, и ты, боярин Богдан Матвеевич, благодарение господу, что довел меня, захудалого человечишка, говорить перед людьми честных родов…
   – Сказывай покороче, – указал Милославский.
   – Буду краток, но дело длинное, и вопрошу вас: по моему делу говорить или же по делу князь Семена?
   – По делу князь Семена говори, свое отложи, так как великому государю нынче заботы большие, видеть его не можно…


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное