Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 20 из 65)

скачать книгу бесплатно

   – И, рядится! Чего те, шальная? Глянь на себя – ведь сажей обмазана!
   – Змий ты стоголовой, сажей! А сама чем торгуешь?
   – Не как все! Мое опрично белило-румяно – тебе же губы, щеки с из-под сажи кирпичом натерли-и! Глянь – дам зеркало! Не веришь? Глянь!
   – А вот! Кому золы? Сеяная…
   Кричали торговцы золой, стоя в ряд у ларей, и поколачивали в свои лукошки; из лукошек порошило сизым, у прохожих ело глаза.
   – Вы, нехрещеные, чего в лукно свое дуете? Копоть очи ест.
   – Сухим посыпаем – ништо-о! Вы худче: вы бабам рожи мараете – вон хари какие намалевали! Паси лошадь: понесет, гляди.
   – У, разбойники!
   Бегичев продирался вперед. По Красной площади ходили стрельцы без бердышей, с батогами в руках, следили за мелкими торговцами, порой разгоняли толпу:
   – Народ, не густись в кучу!
   – Кошели береги!
   – На торгу столь татей, сколь у вас тятей!
   Разгоняя народ, обступили торговца с лотком сдобных калачей.
   – Ведом тебе, торгован, государев указ?
   – Какой сказ, служилой?
   – Ушми скорбен, дурак, – указ государев!
   – Ну и што?
   – А то: «с веками [191 - Веко – лоток, лукошко.] по рядам, нося калачи и белорыбицу, не ходить»!
   – А как еще?
   – Так! Торговать указано вам у Неглинного «накрывся со скамьи».
   – Там, служилые люди, Никольской близ, а на Никольском мосту – пирожники: нам урон!
   Подошел другой, тоже с лотком, калачи прикрыты дерюгой:
   – Поди! Чего их слухать, я сам затинщик [192 - Затинщики – военные люди в Московском государстве. В городах занимались торговлей и разными промыслами.], и воно двое идут с «веками» – оба стрельцы!
   – Черт с ними! Идем к кади квас пить.
   Бегичев пошел испить квасу. Идти за стрельцами было легко: народ расступался. Стрельцы говорили:
   – Лавки пятую и десятую деньгу дают, а эти бродячие им рвут торговлю!
   – С походячих ништо возьмешь – со скамьи бежат, потому обложено место…
   – Ну в Китай-городе лавок довольно!
   – А сколь довольно?
   – Сто семьдесят две!
   – Есть пустые… полных лавок мало, пол-лавки да четь лавки.
   – Всё бы ништо, моровая язва повывела торговый народ! Выпив квасу, Бегичев прошел к тиунской избе [193 - Тиунская изба – патриарший приказ, ведавший надзором за церковной службой и поведением духовенства. Тиун выдавал безместным священникам разрешение служить, за что взимал с них пошлину.], что близ Покрова стоит.
   – Совсем оглушили, аже дело забыл! Сизовато-голубым пылило небо.
Казалось, вонь от рыбы, мяса, горелого теста висела над городом; было трудно дышать. Люди пыхтели, раскрывая рты, будто рыба без воды. Колокольный звон, матюги с вывертом, божба и крики погони:
   – Де-е-ржи татя!
   – Хрещеные! ребята-а! зря имаетца – не я, вот бог…
   – Я тя подпеку – зря? Волоки на Съезжую.
   Бегичев посторонился в толпу, вора протащили в сторону Земского двора. У тиуньей избы Бегичев остановился. Толпа плохо одетых попов галдела, держа в руках знаменцы (разрешение служить). К Бегичеву подошли, наперебой заговорили:
   – Служить, хозяин?
   – Наймуй меня: не пил, не ел!
   – Я тож постной, меня.
   – Далеко ехать… я с Коломны…
   – Пошто ехать? Побредем – в пути лишь брашном да питием малость…
   Бегичев подумал: «Отказать – будут несговорны…» Он схитрил:
   – После найму! Прежде дело…
   – Управься с ним!
   – Найму, только к делу совет потребен…
   – Наш?
   – Ваш, отцы.
   – Готовы! Чего знать надо?
   – Только чтоб дело твое чисто: мы не разбойны…
   – По-разбойному вон те, что у моста дерутся.
   – Мне изведать надо, где нынче патриарх. Мое дело до него…
   – Дело малое: был в Китай-городе на Воскресенском!
   – Э, батька, был, вишь, уплыл – сшел в Кремль на Троицкое…
   – Кремль ведаю мало: как ближе идти на Троицкое подворье?
   – Ну, младень старой! Ха… дороги на Троицкое не ведает? Ха…
   Бегичев, ковыряя пальцем, поднял вверх свою седую острую бороду:
   – У Семена Стрешнева бывал, а дале как?
   – Так тут рядом! Там же двор Шереметева с церковью Борисо-Глеба.
   – Убродился я… в Троицкие ворота заходить не близко…
   – Пошто в Троицкие? Иди вон оттуда с Никольских, да не по Никольской, а по Житной улице – десную тебе станут государевы житницы, ошую подхватят поповские дворы… за ними проулок с Житной на Никольскую, узришь малу церковь – то будет Симоново подворье с Введением, а супротив и Троицкое.
   Пристал еще попик с тонкими выпяченными губами, насмешливый:
   – Тебе, може, после патриарша отпуска к великому государю потребно, так от Троицкого Куретные ворота в сотне шагов!
   – Мыслю и к великому государю: я – дворянин и сородичи есть, жильцы Бегичевы, только как туда идти, думать надо…
   – Чего думать-то?
   – Как чего… думать потребно!
   – А ты вот дай по роже караульному стрельцу у Куретных, он тя коленом в зад вобьет на государев двор!
   Не дожидаясь ответа, повернулся к толпе попов.
   – Батьки, грядем, укоротим срамотную безлепицу… – маленькой сухой рукой ткнул в сторону Спасского.
   Подходя ближе к Спасскому мосту, у края оврага, как черные козлы, волочились два попа: один в черной рясе, другой в длинной манатье. Они стояли на коленях, вцепившись один в бороду, другой в волосы. Наперсные кресты на медных цепочках ползали по песку, сверкая, двигались за коленями дерущихся. Те, что от тиуньей избы подошли, кричали:
   – Спустись, безобразие пьяное!
   – От вашего срамного деяния нас к службе не берут!
   – А вот я вас по гузну ходилом!
   Получив по пинку в зад, драчуны встали на ноги – потные, с прилипшими к лицам волосами, в кровавых ссадинах.
   – Небеса сияния огненна исполнены, а они будто квасу со льдом испили…
   – Теперь, не простясь, литоргисать зачнете?!
   – Я ему прощусь ужо! – сказал поп в рясе, одергивая бороду.
   В манатье поднявшийся заговорил, сплевывая в сторону:
   – Выщиплю ужо бороду, как Годунов Богдану Бельскому [194 - Богдан Яковлевич Бельский (ум. в 1611 г.) – политический деятель конца XVI – начала XVII в. При Годунове руководил строительством города Царева-Борисова на южных границах. За то, что стал величать себя царем Борисовским, ему будто бы была выдрана борода.], штоб царем не звался; тебе же не быть, безбородому, попом!
   – Ну, уберите грех, проститесь!.. – кричали попы, а Бегичеву сказали, указывая на попа в манатье:
   – Вот тебе, дворянин-хозяин, поп! Он обскажет, где Никон: вчерась ходил к нему за милостыней.
   – Тебе пошто к Никону?
   – Ведает меня… призывал… – солгал Бегичев.
   – Никон ныне вменяет себя Езекилю пророку – возглашает, уличает! С Троицкого перебег на Симоново – чул, государь будет Симеона царевича поминать, да бояра царя отвели… Митру кинул, клобук надел и стал подобен нам, грешным!
   – Сшел, да честь патриарша с ним?..
   – Нет, не с ним, хозяин! Кинувший манатью святительскую уподобляется не то чернцу, а расстриге, ныне уж укорот дан…
   – Какой ему укорот?
   – Бояра крепко стеречь велят Никона, и ежели кто пойдет к Никону с переднего ходу, замест милостыни испросит пинка!
   – И ты испросил? – полюбопытствовали попы.
   – Прежде проведал – не испросил, ладно вшел с проулка.
   – Чул я, батька: в Симоновом божьим гневом заходы сожгло… вышли тушить с образы да кресты, а их навозом забрызгало со святыней – навоз кипел…
   – Иди на пожог не с крестом, а с багром да ведром!
   – Все то чули! Худче кабы молонья кинулась в кельи – кресты обмоют, чрево же и у тына опростать мочно.
   Поклонясь попам, Бегичев пошел к мосту, попы повернули к тиуньей избе. Идя, дворянин размышлял: «Брусят спьяну! Горд Никон, митры на клобук не сменит… пошто я налгал? Кремль и не весь, да знаю, приказы знаю… Иванову тоже». – Обойдя толпу зевак у книжных лавок на Спасском, дворянин пошел мимо церквей на Крови. Около церквей и церквушек ютились кладбища, от малорослых деревьев веяло прохладой.
   – Квасу испить?..
   – Гребни, перстни! – кричал парень, вертя перед лицом Бегичева золоченой медью. Натянув длинный рукав плисовой однорядки выше локтя, щелкал двумя гребнями из кости: – Гребни иму! Слоновые гребни мои не то вшу, гниду волочат. Эй, кому заело?
   Бегичев обошел Земский двор: он плотно примыкал к Кремлю. Дворянин свернул вправо. Против Земского двора, на площади, – большой анбар дощатый: в нем торгуют квасом, сапогами, ветошью и свечами сальными. В анбаре множество народа, Бегичев побоялся, что в давке украдут кису с деньгами, отошел, пить квас не стал. Дошел до иконного ряда. Улица шире других, на рундуках около лавок сидели иконники и знаменщики [195 - Делали надписи и орнамент.] с купцами; старый дворянин решил: «Здесь простор, покупателя оттого мало, с иконниками не торгуются – грех!»
   Эта широкая улица проложена на тот случай, что царь, выезжая из Кремля на богомолье, всегда ехал по ней. Отсюда и свернул на Никольский мост дворянин из Коломны.
   Теснота на Никольском мосту, везде жующие люди – народ ел пироги, держа шапки под мышкой: в шапке есть грех. По обе стороны моста торговцы с лукошками. Пироги, как березовые лапти, торчали из лубья.
   – Седин пятница! Кому с вандышем? – А вот с вязигой!
   – Кто с Кукуя, постного дня не боится, дадим с мясом рубленым!
   Бегичеву захотелось есть: «Измяли в пути, а сколь ходить – неведомо…»
   – Што стоит?
   – Пирог – едина копейка!
   – За Неглинным пирог грош! Пошто дорого?
   – Пока ломишься до Неглинного, три пирога съешь – брюхо мнут… ишь народу.
   – Давай с вандышем! Держи деньги.
   – Тебе погорячее?
   – Штоб не переденной.
   – Пошто? все сегодня пряжены! – торговец, сдвинув к локтям сборчатые рукава, жирные от масла, рукой с черными ногтями полез на дно лукошка, вытянул Бегичеву пирог:
   – На́, на здоровье!
   Закусив пирога, Бегичев спросил:
   – А где ба тут испить квасу?
   – Протолкись к площади, мало к Неглинным: там кади с квасом да кувшины с суслом.
   Испив квасу, Бегичев вернулся на мост. У Никольских ворот, когда он молился входному образу, нищие – рваные, слепые – пели:

     Кабы знал человек житие веку своему,
     Своей бы силой поработал…
     Житье пораздавал на нищую, на братию убогую…

   «Ох, и тунеядцы же вы, прости бог… грех худо мыслить… Эх, господи!»
   В Кремле, идя мимо каменных житниц, косясь на стрельцов, поставленных в дозор у дверей государева строенья, Бегичев снова упрекнул себя: «Пошто ты, Иван, лгал попам? Кремль знаешь, правду молыть не весь, а знаешь, на Ивановой бывал… в Судном приказе бывал и Холопьем тоже… а ну, попы сами лгуны!»
   Житницы были справа, шли вплоть до Троицких ворот, и везде у дверей стрельцы. Слева тянулись поповские дворы с церковками, иногда с часовнями. Пройдя дворы, свернул в переулок, удивляясь хорошо мощенной улице: «Мощена добротно! Таких улиц в Москве мало, как эта Житная». В переулке в тыне увидал часовню, а за ней церковь: «То и есте Симоново!» В воротах с проулка, пролезая мимо часовни во двор, встретил монашка, видимо сторожа. Монашек оглядел Бегичева. Бегичев надел свой каптур с жемчугами на отворотах:
   – Мне ба, отец, к патриарху!
   – А хто те, сыне, изъяснил, што он у нас?
   – Призывал меня патриарх! – снова солгал Бегичев и, порывшись в кисе на ремне под кафтаном, дал монашку алтын.
   – И не приказано, да пущу, поди коли зван! Добро, што отселе забрел… с переднего изгнали бы… в обрат пойдешь, иди сюда же…
   – Место у вас широко: куда идти?
   – Вон к тем каменным кельям, а у середней наглядишь высокое крыльцо, на него здынись и перво узришь горницу. Пойдешь крыльцом, не замарайся: с него нынче ходют для ради облегчения чрева…
   Бегичев увидал, на крыльце по ступеням ползали навозные жуки. В воздухе жужжали мухи, тычась в лицо; со сторон крыльца сильно смердило… «Ужели здесь моему делу не ход, ужели надо к большим боярам попадать и к государю?» Старик, поднявшись на крыльцо, оглядел сапоги. Дверь в сени была приотворена, он вошел. Перед кельями в черном ходил послушник; в глазах испуг, спина горбилась, скуфья его была надвинута до бровей.
   Бегичев, сберегая жемчуга старой шапки, осторожно сняв ее, покрестился наддверному образу средней кельи; помолясь, сказал:
   – Мне ба к патриарху.
   – Чуешь голос? Жди: сюда шествует…
   Пригнув голову, Бегичев услыхал Никона: говорил гневно, голос и шаги слышались четко.
   – Сколь раз приказывать?! Перенесите из крестовой моей, из хлебенной кельи, кадь медяную. Срамно патриарху на кремлевские святыни голое гузно пялить с крыльца, а дале не пущаете!
   Другой голос ответил:
   – Бояре не указуют пущать, а мы – раби малые, великий господине! Сказывают: поедет в Иверской ли, в Воскресенской монастыри – пустить! По Москве-де не пущать… гулящих людей много ту, готовых к бунтам того боле есть, а он-де народ мутит, перебегая по подворьям…
   – Мардария дайте! Ивана диакона тож, наскочили аки псы – рвут, не повернись! Ужо я им властью святительской проклятие возглашу на всю Русию! Мардария дайте!
   – Святейший господине! Иван с Мардарием тебя на Воскресенском ждут!
   Дверь широко распахнули. Никон, в черной бархатной мантии, с рогатым посохом в левой руке, шагнул в сени. Цепь патриаршей панагии сверкала, посох в руке дрожал. На голове Никона черный клобук с деисусом, шитым жемчугами, в пышной бороде густые поросли седины, похожие на серебряные источники его мантии. Строго взглянув на Бегичева, спросил:
   – Кто есть?
   Бегичев поклонился патриарху земно, поднявшись, подошел под благословение. Никон широко, троеперстно благословил.
   – От бояр?
   – Сам собой, святейший патриарх!
   – Лицо – видимое, где – не упомню. Что потребно?
   – Бегичев – дворянин с Коломны я… мыслил испросить у тебя, святейший, милости, чтоб мне беломестцем стать.
   – Ныне бояра хозяева – их проси! Меня с царем разгоняют и тебя не допустят… не вхож к царю я и будто сплю: вижу злой сон! Не вхож! Лазарю праведному подобен, едино лишь – псов, врачевателей язв моих, не иму… ныне сами бояра замест псов лижут сиденье царева места… плети и шелепуги ины лижут, коими бьет он их! Я не таков, а потому не угоден… Пошли! – закричал патриарх на келаря, сопровождавшего его, и на послушника. Он махал свободной от посоха рукой: – Ушей ваших тут не надо! Уподоблюсь пророку: обличать буду смрад и Вавилон презренных святительской благодатью палат царских с прислужниками княжатами, шепотниками государскими! Испишу в грамотах ко вселенским патриархам, в харатьях кожных испишу – на то мне господь власть дал неотъемлемую, и ангел светлый еженощно сказует в уши мои: «Обличай угрозно, рщи немолчно, гонимый святитель!»
   Бегичев поклонился патриарху:
   – Прощения прошу, святейший господине! Грех мой велик в неведенье, что гроза пала на тебя, не чаемая мною…
   Никон гордо поднял голову, возвысив голос:
   – Грозу на нас пророк Илья соберет и обрушит на головы врагов наших, сокрушит их, яко заходы, кои спалило тут в миг краткий… Учул я, грек из Газы прибежал судить меня, ведая, что не подсуден! Лигариды да Софронии Македонские [196 - Паисий Лигарид (1610–1678) – митрополит Газский (Газа – город в Палестине) в 1657 г. участвовал в проведении церковных реформ по приглашению Никона. Софроний Македонский – авантюрист, выдававший себя за митрополита, подложными грамотами выманивал у русской церкви подачки.] по всему миру шатаютца, ищут, кто больше даст им… они, греки, благодатью церковной торгуют, равно и стеклянными каменьями замест драгоценных, табун-травой [197 - Табун-трава – табак.] торгуют! Слова льстивые, мрак духовный, подписчики, подметчики против истинной веры христовой… Разбойники в митрах и мантьях епископских!
   Бегичеву хотелось поскорее уйти, не слушая Никона. Он думал: «Да… от патриарха ныне ништо, слов его страшно, а коли-ко бояра узрят меня ту, – беда! Ежели узрят, всё утратишь, Иван…»
   Никон как бы опомнился, притих, спросил, делая шаг к Бегичеву:
   – Имя тебе, рабе?
   – Иван, святейший господине!
   – Рабе божий Иван, теки от меня – верь, восстану – помогу во всем: ты не единый, таких много – будь мстителем за попираемое боярами честное имя наше и патриаршество…
   Бегичев еще раз земно поклонился, встал и, избегая зоркого взгляда Никона, спешно вышел на крыльцо. Осторожно сходя по ступеням, оглядывал ноги: «Раз у Мытного двора замарал ноги, отер, здесь же хутче измараться мочно… ну, пронес ба господь мимо глаз боярских со двора… Смекать потребно нынче, как до бояр дотти! К тому прямой причины нет! Спросят: „Пошто?“ Что молвю? Беломестцем хочу. „То не причина!“ Бояра поклеп любят, а на кого буду клепать? На Семена Стрешнева… Един ты, Иван! Где твои видоки по тому делу? Нет их? Эх, кабы видока сыскать!»
   Монашек, сторож у калитки, Бегичеву поклонился, но Бегичев не заметил поклона. Вытянув шею за калитку, поглядел вправо, потом влево и спешно пошел не в сторону Житной улицы, а к Никольской. «По Житной лишний раз идти – опас большой!»-думал Бегичев и по тому же Никольскому мосту через овраг протолкался на Красную площадь. Вечерело, но к вечерне еще не звонили. Жары дневной убавилось, а народа прибыло. Старик, чтоб избавиться от толчеи, свернул в Китай-город на Никольскую к иконникам. Тихой улицей без давки он дошел до Никольского крестца, повернул к Ильинскому, думал, поглядывая на выступы многих винных погребов: «Ежели ба испить винца в прохладе подвальной, силы прибудет». Но проходил мимо погребов, неприязненно поглядывая на иноземцев, выходящих из подвалов: «Не терплю окаянных кукуев!»
   Встретилась Бегичеву густая конная толпа. Впереди ехал без бердыша и карабина, только с саблей на боку, видимо, хмельной всадник с багровым лицом в боярском багрового цвета кафтане с большой золоченой бляхой на груди. За первым всадником в потертых плисовых кафтанах двигались решеточные приказчики с Земского двора и стрельцы приказа Полтева в белых кафтанах с желтыми нашивками на груди. Бегичев, оглядывая всадников, признал в переднем объезжего. [198 - Объезжий – полицейский чин вроде полицмейстера.]
   Объезжий, выпрастывая из стремян сапоги зеленого хоза с загнутыми вверх носками, крикнул пожарному сторожу – сторож дремал в окне чердака, забравшись от солнца в тень; он поместился на кровле каменной лавки, как и многие, устроенной над винным погребом:
   – Рано залез, детина! Солнце высоко, вшей напаришь. Сойди, держи лошадь!
   Сторож, подобрав длинные рукава посконного кафтана, сполз к стоку крыши, оттуда спустился по лестнице:
   – Слышу, объезжий господин, держу! – Встав на землю, схватил под уздцы вороную гладкую лошадь. Объезжий грузно скользнул наземь, шатаясь полез в винный подвал. Когда ушел объезжий, стрельцы первые заговорили:
   – Непошто к овощному ряду едем!
   – А как еще?
   – Да глядите: он через три погреба в четвертый лезет и пьет!
   – Мала беда! До ночи Китай-город изъездим, а коли пожог да убой прилучится – не мы в ответе – ён! Скушно зачнет нам, привернем к харчевой!
   Бегичев, прислушиваясь, подвигался к Ильинскому крестцу. Он шел медленно, останавливался, слушал, высматривая видока, с которым можно бы было идти на боярина Стрешнева.
   «Был ты, князь Семен, за волшбу встарь ссылай на Вологду, ну, а я, ежели подберусь к тебе по вере, сошлют с концом, как Аввакума в Даурию…»
   Неудача с Никоном делала Бегичеву новую обиду: «Патриарх благословил стоять за него, а то и богу угодно, и делу прибыльно…»
   Думая так, все шел да шел медленно. В одном месте, где два супротивных погреба выпирали на дорогу, сужая и без того узкую улицу, Бегичев услыхал спор трех человек – они переругивались. Один стоял в бархатной рыжей однорядке на крыльце своей лавки над погребом, другой – из окна с железными ставнями, откинутыми на стороны. В окно он мог просунуть только большую, бородатую голову – плечи не помещались. Голова из окна кричала, раздувая усы (слова были обращены к человеку в однорядке):
   – Государева тягла не тянешь полно, замест пятой деньги платишь десятую – воруешь! А я вот торговлей в четь тебя плачу пятую государю-у!
   У крыльца, где купец в однорядке, женщина некрашеная, с желтым лицом, в платке и черном платье вдовы ответила бородачу в окне:
   – Загунь борода, алчный пес! Рядил мому парню платить год пять алтын, манил «дескать потом в прибыли будешь», а год он тебе служил, што дал?
   – Не с тобой я! Парень твой убогой, скорбен ухом и кос на оба зрака – в калики ему идти, не в сидельцы…
   – Ой, ты, вонючий козел с харчевого двора, – «скорбен», а год держал! Письмом не крепилась [199 - Не взята расписка.]…
   – Ежели вонюч, не нюхай, да не с тобой я, протопопица, к ему говорю: заявлю вот ужо на Земском дворе, што погреб твой да лавка дорогу завалили, ты же тяглом вполу меня – у меня лавка малая и та съемная!
   – Ерема, ты – дурак! Не знаешь – ведай! Наша суконная сотня с гостиной вкупе мостит Житную улицу от Никольских до Троицких ворот, дана сбавка нам в тягле… – ответил купец и, повернувшись, ушел в лавку.
   – В пяту пошел! Правда очи ест… – крикнула голова в окне – она тоже утянулась в лавку.
   Бегичев прошел мимо. «Богатеи мостят Житную улицу в Кремле… оттого гладка да ровна она – не домекнул…»
   Встретил двух стрельцов: они волокли на Съезжую пьяного парня. Бегичев обошел стороной. Лицо парня и голос показались старику знакомыми; обернувшись, пригляделся, спешно подошел, спросил:
   – Ты чей, холоп?
   – Семена Стрешнева! Князя и воеводи-и… не имут веры… да! А за вино не плачу – кислое, да-а! Я ж просил.
   Парень был рябой, русый, без шапки, по его лицу текли слезы. Ворот голубой грязной рубахи раскрыт, разорван до пупа, кафтан волочился по земле оттого, что за рукав его, видимо, тащили и оторвали до плеча.
   – Не упирайся, собака, бердышем поддадим ходу!
   – Сколь он должен?
   – На два алтына пил, ел в погребе, а денег алтын!


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное