Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 18 из 65)

скачать книгу бесплатно

   Старик снова подошел к Сеньке, повел его к столу, налил ковш вина.
   – Пей, не рони капли!
   Вино было настояно на каких-то травах.
   Когда выпил Сенька, теплое пошло по всему его телу, отогрелись грудь и спина.
   – Таисий! – сказал Сенька. – Мне быть не хочется тем, кем был ты…
   Таисий молчал, только переменился кафтанами, за Таисия ответил старик:
   – Братство велит – не перечь ему!
   И тут же погас огонь или просто был закинут черной и синей тканью.
   Когда раскрыли огонь, Ульку-плясунью женщины от Сеньки тащили за волосы. Она была нагая. Старик снова наотмашь ударил ее плетью, сказал сердито:
   – Дочь, бойся – третий раз своеволие…
   Запахнув кафтан смирный – прежний был на Сеньке, – Таисий подошел к столу и, не разжимая губ, перекрестил яства и пития. Все полезли на скамьи к столу, кроме старцев: того, что принимал Сеньку, и тех, которые сидели на лавке, поочередно негромко играя на домре.
   Все пили, ели – брали руками – мясо, рыбу, сласти, хлеб руками ломали, ножей не было. Пуще всех пил вино Таисий. Сенька также много пил, больше, чем всегда.
   – Скажи, как нашел нас?
   – Ждал тебя… туга напала… чаял, ты покинул меня…
   – Живой не покину… мертвой ино дело…
   – Думал, убили… пришли имать тебя, да и меня заедино ярыги земского двора, в датошных солдат одёже…
   – Как ушел от них?
   – Двое их было – убил! В подполье сунул…
   За столом стало шумно и весело. Таисий встал с ковшом вина в руке, крикнул галдевшему люду:
   – Пью, братие, за моего друга Григорея!
   – Григорея?
   – Григорея!
   – Мы, Архилин-трава, пьем за тебя!
   – За тебя и его-о!
   Когда унялся шум, Таисий продолжал:
   – Враги наши, ярыги земского двора, следили за нами, особо за мной, и помешали бы пути нашему!
   – Ой, беда – ярыги земского двора…
   – Да где они нынче? Архилин-трава, скажи!
   – Он убил их! Пьем за него…
   – Пьем!
   – А коли похощет, и спим с ним, мы любодейчичей не опасны!
   – Нам любодейчичи любезны!
   – Больше подадут!
   – Мене с крестцов и от церкви гонят.
   Среди нищих женок, уже изрядно поблекших, плясунья Улька была самая младшая и не по ремеслу красива, хотя ранние морщины у рта старили ее немного. Улька выскользнула из-за стола, пробралась к Сеньке сзади, сказала тихо:
   – Говори им, ночью чтоб с тобой!
   Сенька молчал. Таисий, хотя и пьян, но привычно слышавший и понимавший смысл слов, ответил:
   – Снова отец ударит плетью! Поди на место и жди.
   – С кем он будет спать?
   – С тобой, я обещаю…
   Улька исчезла.
Когда напировались, старик, глядевший за порядком и правилом братства, сказал громко:
   – Братие, изберите жен и идите в прируб… время поздает! Ведайте все, кочет едва всплеснет крылами, приду будить… старицы лягут в избе.
   – Мы князя хотим!
   – Его, его – князя!
   – А я и она – Архилин-траву!
   Плеская из ковша вино, поднялся Таисий, закричал:
   – Сей ковш, последний пью, – за князя нашего братского пира, и по уставу он сам изберет жену.
   – Пущай глаголат!
   – Пу-у-щай!
   – Встань, Григорей, скажи!
   – Если без жены нельзя, то иму Ульяну!
   – Всё ее? Ульку!
   – Кого?
   – Да, слушь ладом – Ульку!
   – Ее?.. Ее… су-у-ку!
   – Ульяной назвал… У… ул…
   Утра еще не было, но в избе копошилось, крестилось в углу, ползало перед большим медным складнем на лавке с восковой зажженной свечкой. Когда все, кроме Сеньки и Таисия, помолились, то сели за стол доедать остатки, допивать недопитое хмельное. Теперь ели и пили старицы и старцы вместе.
   От стола задвигалось по избе в сумраке серое, полосатое.
   Лишнее прятали в прируб – в подполье, иное в сумах заплечных. На всех мужчинах кафтаны с кушаками лычаными, кафтаны из клетчатой и полосатой кёжи [165 - Кёжа – плотная пеньковая ткань.], женщины в рядне. Если старику, отцу Ульки, казалось, что одежда чиста, то об нее терли котлы и сковороды, прокопченные в печи.
   Сеньку обули в липовые ступни [166 - Ступни – лапти.], под рваные портянки женщины навернули ему суконные, теплые, приговаривали:
   – Одеется князь-от наш!
   – А не наш он! Всю ночь Улькин был…
   – Она, бабоньки, ужо с им все наше братство сгубит!
   Сеньку кончили одевать – шестопер окрутили куделей, приладили к веригам железным с крестами, весом два пуда три гривенки [167 - Гривенка – мера веса; различалась большая гривенка, величиной в фунт, и малая, в 1/2 фунта.], надели на кафтан под черную рваную однорядку:
   – Ой, и едрен, не погнется!..
   В руки дали шелепугу суковатую, на плечи вскинули суму рядную, в ней в хламе морхотливой одежды был заверчен и его панцирь.
   Руки после еды не мыли, как вчера на ночь было, – вытирали о подолы и полы рухляди.
   Вышли крестясь:
   – У-ух, вьюжно.
   Вьюга с ветром заметала гладкое поле, когда-то сенокосные луга. Шли как по мосту, нога не вязла. Таисий приказал:
   – Пойте!
   Гнуся и срываясь голосами, запели.

     Да тихомирная милостыня
     Введет в царство небесное,
     В житье вековечное…

   Улька держалась о бок с Сенькой, если встречался буерак или канава, он, подхватив за локоть девку, прыгал, увлекая ее. Старухи с клюками переползали рытвины, старики часто вязли, тогда им помогали другие. На их пути в поле солдаты на дровнях возили бревна выморочных изб и амбаров, иные, разрыв снег, рубили мерзлую землю кирками, другие выкидывали мерзлые комья на снег в сторону.
   Нищие, подходя, пели:

     Еще знал бы человек житие веку себе…
     Своей бы силой поработал,
     Разное свое житье-бытье бы пораздавал —
     На нищую на братию, на темную, убогу-у-ю…

   – Калики идут! – копая землю, сказал один солдат. Другой пригляделся, прислушался, ответил:
   – Вижу и слышу! Куда их черт несет по засекам-то? Еще стрельцам доведут… Эй, вы, пошли в обрат!
   Другой перестал копать, слушал пение:

     Да тихомирная милостыня
     Введет в царство небесное…

   – Ну?
   – Чуй-ка, во што! Пущай пробредут… Увидят работу, не осмыслят, чего для робим… Хлеба на Коломне стаёт мало, и нам прибыльнее… чуешь?
   – Чую, черт с ними, хлеба впрямь мало – зорена-таки Коломна.
   – Не лай их, они святые!
   – Ну, святые они такие – глядят востро, у гузна пестро и с хвостиком! Пущай идут.
   – Можно ли, служилые люди, нам ту шествовать?! Остановились, закланялись.
   – Куда приправляете, убогие?
   – А на Коломенску дорогу, что-те на Москву-у!
   – Вот ту, краешком проходите, не оборвитесь в яму и не пугайте, прямо идите – вон на тот лес, там и дорога…
   – Сохрани вас господь!
   – По душу вашу добрую за здоровье помолим-си-и! Прошли засеку, запели:

     И за то господь бог на них прогневалси-и…
     Положил их в напасти велики-е…

   Вышли на дорогу, а как двинулись по ней верст пять – стрельцы на конях, встреча неладная и страшная. Старцы засуетились:
   – Вот-то беда наша! Напасть…
   – Спаси сохрани… – крестились старухи. Таисий оглянулся на них, приказал:
   – Пойте! Успокоились и запели:

     И за то господь бог на них прогневался-и…
     Положил их в напасти великие,
     Попустил на них скорби великие
     И срамные позоры немерные…

   – Эй, убогие! Стопчем, убредай в сторону! Нищие, увязая в снегу, побрели в сторону.
   Стрельцы кое проехали, иные остановили коней, десятник стрелецкий спросил:
   – Куда путь наладили?! Нищие, убредая, пели:

     Злую непомерную наготу, босоту,
     И бесконечную нищету,
     И недостатки последние…

   – Куда бредете?
   – На Москву, служилые государевы люди!
   – Кто ваш старшой, выйди на дорогу. Таисий вышел, подошел к лошади сбоку.
   – Кормильцы, поильцы, нищеты обогревальцы! – кричали нищие.
   – На Москву с округи надо по отписке от воеводы.
   – Есть она у меня, старец дал! – сказал Таисий. Вынув из-за пазухи из-под кушака плат, развернул, подал бумагу. Десятник, пригнувшись на седле, бумагу принял.
   – На Москву, родимый, сказывают, в Китай-город, бредем…
   – Патриарх указал – в Кремль никого не пущать и в Китай, гляди, не пустят…
   – Уж и не ведаем, как будем…
   Десятник пробовал читать бумагу, да не справился с чтением, крикнул:
   – Эй, воин в бумажной шапке, плыви сюда!
   Подъехал в стрелецком, полтевском кафтане белом подьячий, увешанный у седла многим оружием:
   – Чего остоялись?
   – Да вот по твоей части, а я не пойму – хитро вирано – бумага от воеводы на проход убожих…
   Подьячий взял бумагу, бойко пробежал по ней глазами, оглядел подписи и печать.
   – Все ладно! Грамота Дворцового приказа, тот приказ, меж иных дел, ведает и нищими, а тут зри-ко: нищие «верховые богомольцы…»
   – Этакая-то рвань?
   – Ништо! От великого государя, коли вверху будут, одежу дадут…
   Стрелецкий десятник сказал Таисию:
   – Ты чего, старец, лжешь? Сказывал, бумага от воеводы! Таисий кланялся, стоял без шапки.
   – А неграмотен я, служилые люди государевы, дал мне ее старец при конце живота своего, указал: «Сведи, сыне, паству мою в Китай-город…» Я завет его соблюл, солдаты грабили, да усухотил бумагу, а што в ей писано, мне темно есть!
   – Грамота подлинная! – Подьячий, водя, по воздуху пальцем в перщате, нищих считал, указал на Сеньку: – То и есть скорбный языком и ушми?
   – Он бедный, а вериги на себя налагает не в сызнос никому нашим… сестра его тож безъязычна!
   – Десятник, надо бы им вожа дать! Нищие, оно и не все може государевы, то дьяку Ивану Степанову на деле зримо будет, только по дороге им идти не можно – пушки везут, конные едут и стороной дороги поедут, стопчут их…
   – Я втолкую им, как не по дороге идти! – сказал один стрелец.
   – А как?
   – Да вон туда! Сперва мало лесом наискось, потом будет поле, а поле перейдут, проходная дорога падет и околом о Москву-реку…
   – Вот ты гляди! Никакого им вожа не надо, убредут с песнями…
   Стрельцы двинулись дальше. Подьячий передал бумагу Таисию, строго наказав:
   – Паси, старец, грамоту! С ей не то в Китай-город, в Кремль пустят…
   – Спасибо, господине дьяче!
   Подьячий, которого назвали дьяком, довольный, отъехал. Нищие, уходя в лес, запели:

     Да тихомирная милостыня
     Введет в царство небесное…

   Вышли из лесу, подхватила опять белая равнина без пути… Ветер налетал порывами, закрутило снег, и тот, кто шел впереди, в белом тумане провалился в балку.
   Сенька Ульку взял на руки, побрел, распахивая тяжестью своей неглубокий снег чуть не до земли. За ним брели уже легко Таисий и молодые бабы.
   Старики, выходя из рытвины, благодарили!
   – Спасибо тебе, молодший!
   На выходе из балки Улька поцеловала Сеньку в ухо, а когда от щекотки он пригнул голову к плечу, еще раз поцеловала в губы.
   Старицы ворчали:
   – Рушит устав, сука!
   – Окажем миру укрытое скаредство наше – тогда што?
   – Да, што! Богобойны люди наплюют нам и отшатнутся…
   – Надобе изъять ее! – сказал старец, последним выбредая из балки. – Не перво деет так…
   На ровном месте, кинув сумы полукругом, все, кроме Сеньки, Ульки и Таисия, сели отдохнуть.
   Старцы окликнули Ульку:
   – Подь к нам!
   Таисий с Сенькой отошли вперед, но, видя отдыхающих, остановились. Старцы велели Ульке встать в середку полукруга, старики, отдыхая, молчали, другие не смели говорить раньше древних.
   Таисий сказал:
   – Ну, брат, ладят судить твою временную женку, должно за целование!
   Сенька оглянулся:
   – Пойду я, Таисий, заедино руки марать, перебью эту сволочь, как кошек!
   – Мы без них попадем в Москву, да скрываться надо будет… с ними везде станем вольно ходить, все знать!
   – Ночью на кладбище я не искал жену, мне дали эту девку, стала она, не ведаю на долго ли, моей… своих в обиду не допущу! Пойду…
   – Остойся, чуй, у них правило – в тай чини блуд, пьянство, но кто всенародно окажет свое бесстыдство – убивают…
   – Не велико бесстыдство… клюнула в губы.
   – Ты горяч, я холоднее – пойду я…
   – Поди и скажи им!..
   – Я знаю, что скажу!
   Таисий подошел к кругу. С сумы, лежавшей на снегу, встал отец Ульки, шагнул к Таисию, подавая топор, руки у старика дрожали, глаза слезились, сказал:
   – Атаман, убей… Едина она у меня дочь, но круг велит – поганит устав…
   Он вложил в руку Таисию топор.
   Улька низко опустила голову, лицо стало бледно как снег, пятна намазанной сажи резко пестрили лоб и щеки.
   – Убей стерво!
   – Сука она!
   – Архилин-трава, убери с очей падаль! Таисий взял топор, заговорил спокойно:
   – Устав ваш ведом мне, он свят и строг, и не должно его рушить никому.
   – Убей суку!
   – Убью, только вам всем тогда брести в обрат на Коломну!
   – А то нам пошто?
   – Пошто на Коломну?!
   Все поднялись со своих мешков на ноги. Таисий так же невозмутимо продолжал:
   – Мой брат, старцы, любит его дочь! – Он лезвием топора указал на старика. – Убьем женку, Григорей уйдет на сторону… у нас зарок – не быть одному без другого…
   – И ты уйдешь, Архилин-трава?!
   – Уйду и я… под Москвой еще застава, она вас оборотит, так легче вам брести в обрат от сих мест, чем от Москвы!
   Старцы заговорили:
   – На Коломну не попадем…
   – А и попадем, там смертно…
   – Архилин-трава, убей суку!
   – Молчите вы, волчицы! – замахали старицы на молодых.
   – Мы отойдем… посоветуем – жди! – сказали старцы, и все трое отошли в сторону.
   Таисий с топором в руке ждал.
   Сенька тоже стоял не двигаясь.
   Улька стояла по-прежнему, только по лицу у ней текли слезы.
   Старики подошли, сели на свои мешки, один сказал:
   – Атаман, ватага старцев порешила тако – Улька идет меж стариц и будет в дороге с ними ж везде… Коли Григорей избрал ее – той воли мы ни с кого не снимаем… А в городу, где добрый постой уладим, там и пущай сходятся для ложа…
   – Мудро рассудили! Пусть будет так.
   Все поднялись, навесили мешки, и ватага побрела с пением:

     Не прельщуси на все благовонны цветы,
     Отращу я свои власы
     По могучие плечи,
     Отпущу свою бороду по белые груди…




   В пыльном тумане померкло солнце. Люди копошились в пыли, чихали, кашляли, отплевывались. Широкими деревянными скребами сгребали на стороны в канавы, где гнила всякая падаль, дорожный песок и пыль. Иные за ними мели, чтобы было гладко… ямы ровняли, ругались негромко:
   – Штоб ему, бусурману, как поедет зде, ребро сломить!
   – Не бусурман он! Православный, грузинской [168 - Грузинский царь. – В 1658 г. в Москву приезжал кахетинский царь Теймураз просить помощи в борьбе против иранского шаха.], в недавни годы к нашим в потданство объявился…
   – Вы, черти у бога нашего! Работай больше, говори меньше: стрельцы близ – доведут, палками закусите!
   Недалеко трещало дерево – стрельцы ломали ненужные постройки или такие, которые загораживали проезд в Москву грузинскому царю.
   Июня, в 18-й день, 1658 года усердно чистили московские улицы и закоулки, а по площадям, крестцам и людным улицам, поколачивая в барабан, ходили бирючи, кричали зычно:
   – Народ московский! Великий государь, царь и великий князь всея Русии, самодержец Алексий Михайлович указал:
   «В Китае, в Белом городе и Земляном валу – в улицах, которыми идти грузинскому царю Теймуразу, и на пожаре [169 - Пожар – место казни.] шалаш харчевников, и полки, и скамьи торговые, и мостовой лес [170 - Мостовой лес – настил мостовой.] и в тележном ряду прибрать все начисто. И в Китае-городе, во рву, что внизу церковь Живоначальныя Троицы – лавки, которые без затворов пусты, – сломать и мостовой лес, по тому ж все прибрать, чтобы везде было стройно [171 - Устроено.]».
   И великий же государь указал:
   «На встрече грузинского царя у Жилецкой у Осипова сотни, Сукина, быть голове Михаилу Дмитриеву».
   Были на встрече против грузинского государства царя Теймураза Давыдовича стольники комнатные, шестнадцать человек. Да с выборного сотнею князь Иван Федоров сын Лыков, а в сотне у него было стольников двадцать восемь человек.
   Головы у стольников: князь Алексей Андреев сын Голицын – у него в сотне восемьдесят пять человек.
   Никита Иванов сын Шереметев – у него в сотне семьдесят девять человек.
   У стряпчих [172 - Стольники и стряпчие – высшие разряды столичного дворянства. Комнатные стольники служили в царских покоях.] князь Иван, княж Борисов, сын Репнин [173 - Князь Иван Борисович Репнин (ум. в 1697 г.) – видный военачальник, в 1656 г. командовал московскими войсками в Малороссии, с 1663 г. – новгородский воевода, в 1671-м – тобольский.] – у него в сотне девяносто четыре человека.
   Солдатские полковники с полками: Аггей Алексеев сын Шепелев [174 - Аггей Алексеевич Шепелев (ум. в 1688 г.) – окольничий и думный дьяк.], Яков Максимов сын Колюбакин.
   Июля, в шестой день, великий государь царь Алексий Михайлович указал потданному своему грузинскому царю Теймуразу Давыдовичу на приезде свои великого государя пресветлые очи видеть и у стола быть в Грановитой палате.
   В этот день приказано было не торговать и не работать, нарядиться в чистое платье: «у кого что есть праздничного».
   Нищим указано настрого: «Рубы худые не казать! Мохрякам божедомам на улицах ни сидеть, ни лежать, а быть на своих „божедомных дворах“ [175 - «Божедомный двор» – богадельня.]!»
   Во время въезда царя грузинского народ залезал на тын, на балконы и крыши домов.
   – Гляньте! Бородатой грузинской царь, а борода, вишь, длинна да курчава…
   – Бог ума не дал, пальцем не тычь, сами видим!
   – В своей, вишь, корете едет!
   – Чай, он не мохряк, а царь!
   – Браты, а хто у его пристав?.
   – Боярин Хилков [176 - Князь Хилков Иван (прозвище Меньшой) Андреевич (годы жизни неизвестны) – видный государственный и военный деятель Московского государства. В 1648 г. первый судья Судного приказа; в 1654 г. Алексей Михайлович оставил его «ведать Москву» на время своего отсутствия. Воевода в Пскове, Юрьеве, где в 1659 г. выдержал длительную осаду, в Полоцке. В 1660 г. под Полоцком наголову разбил литовские войска.] – князь!
   – Де-е-тки-и!
   – Чого тебе, дедко?
   – Перед коретой чужеземного царя хто скачет?
   – Голова стрелецкой, Артемон Матвеев! [177 - Артамон Сергеевич Матвеев (1625–1682) – выдающийся государственный деятель и дипломат, сын дьяка, дослужившийся до чина боярина; был стрелецким головой, затем ведал Посольским приказом. Убит во время стрелецкого бунта 1682 г.]
   – Ой, а быдто он молочше был?
   – Ты старишь – и мы с тобой!
   – Эй, задавят! Сколь их в цветной-то крашенине?
   – Дворяне все! Конюшенного чину, а ты, знать, не московской?
   – Я-то?
   – Да!
   – Много нас! На работы взяты в Москве, а я – каменотесец Вытегорского уезду…
   – По говору знать: токаешь…
   – Ай да конюхи! Все в атласном малиновом…
   – Не все! Окроме червчатых есть лазоревые кафтаны…
   – Баско!
   – Ах ты, новгородчина! Говори: красиво!
   – Пущай по-твоему: красиво, а не одна на них мужичья копейка виснет.
   – Поговори так – за шею повиснешь!
   – Браты, гляди – дьяки верхом!
   – Да… дьяки… Симановской с Ташлыковым.
   – Не в приказе сидеть – за коретой ехать!
   – Все с протазанами!
   – Бердыши не гожи! У Протазанов топоры – те, вишь, начищены!
   Народ хлынул в Кремль. Бояре палками очищали путь карете царя Теймураза. Ближние ко дворцу люди видели грузинского царя, вышедшего из кареты. Встречали стольники: Никита Иванович Шереметев да Иван Андреевич Вельяминов. С ними дьяк Василий Нефедов.
   Степенный боярин в золотной ферязи вышел из сеней на красное крыльцо, отдал царю низкий поклон. Дьяк громогласно пояснил:
   – Встречает тебя, величество царь Теймураз Давыдович грузинской, боярин государев ближний, Василий Петрович Шереметев!.
   Хотя бояре, приставленные к порядку, больно били палками, но упорные, стоя близ красного крыльца, видели: на красном крыльце от сеней Грановитой палаты в бархатных малиновых терликах стояли жильцы с протазанами, иные с алебардами. Толпа громко гудела, считая:
   – Один, два, три! – Подсчитали как могли.
   – Сколь их!
   – Шестьдесят два жильца!
   – Не все – воно двенадцать в желтых объяренных, а во еще десять в лазоревых…
   – Народ, расходись! Государь с гостем кушать сели-и…


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное