Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 14 из 65)

скачать книгу бесплатно

   – Ой, рабе божий Микифор, течи нам немешкотно – маюр попов велит имать да в дом к ему волокчи…
   Хозяин обратил внимание на протопопа с головой кабацким:
   – Чего мои гости беспокойны?
   – Как тебе, Иван Трифоныч, а нам с отцом протопопом новый гость, кой жалует сюда, страховит…
   – Кто ж там?
   – Маюр с солдаты! Укажи иной ход и прощай.
   – Вот ты што-о! Сюда, за мной!
   Иван Бегичев пошел вперед, за ним голова и протопоп. Он свел их вниз по лестнице, открыл окно в сад.
   – Кустами проберетесь до тына, в ём дверка, и будете на берегу Коломенки, а тут близ мельница – до тьмы пождете, уйдете с миром…
   – Спасибо, гости, Иван Трифоныч, к нам на кружечной… – Пожду быть на кружечном! Ныне же хозяина не обессудьте.
   Когда Бегичев вернулся кончать обед, то увидал: его гость, Иван Каменев, стоял, обернувшись лицом к двери, откуда он еще недавно пришел.
   За раскрытой дверью в прихожей горнице медленно шел на Каменева пьяный военный. Толстый, лысый, низкорослый, рыжие усы торчали на стороны, как щетки, темные глаза выпучены и не мигали. По синему короткому мундиру ремень, на нем привешена шпага в металлических ножнах. Шпага откинута назад, при каждом шаге коротких толстых ног стучала и позванивала ножнами.
   У входных дверей стоял солдат в серой епанче, в железной шапке, в берестовых лаптях – по серым онучам цветные оборки. Солдат держал барский шишак с коротким еловцем. [132 - Еловец – острый шпиль, иногда был с флажком.]
   – Möge der Geschwänzte euch verschlucken, Ihr Höllenge – würm! Wo finde ich den Schenkengildenmeister? gebt ihn zur Stelle. [133 - Черт побери страну дураков! Где тут голова? Черт вас побери, адское отродье. (Переводы с немецкого печатаются по авторской рукописи.)]
   – Euer Wohlgeboren! Ausser meiner Wenigkeit, als Gast dieses Edlen, eines Mannes von Adel, belieben Sie hier niemanden zu finden [134 - Господин майор Дейгер, здесь кроме хозяина и меня, его гостя, иных людей нет.], – ответил громко Иван Каменев.
   Майор, нетвердо шагая, двинулся вперед, сказал:
   – Was?! Er sei ein Deutscher? [135 - Э, так ты – немец?..]
   – Zu Ihren Diensten, ja, der bin ich. [136 - Да, господин майор.]
   – Dann möge der Böse dich fressen! Wie ich, – Major Deiger – auch Du ein Narr seiest! [137 - Так черт побери вселенную! Ты дурак, как и я – майор Дейгер!]
   – Euerer Worte Sinn kann ich nicht fassen [138 - Почему, господин майор?]…
   – Weil den Dienst bei Narren und Barbaren ich auf mich nahm, der Last nur säuferischen Buben erträglich, den Nüchteren würden Sie schrecken. [139 - Потому, что служу дуракам и варварам.
Трезвому здесь жить невозможно. Пьяному все равно.]
   Бегичев, не понимая немецкого говора, испуганно глядел и прятался за угол изразцовой печки у стены.
   – Эй, казаин! – закричал майор, входя в горницу. Бегичев выскочил из-за печки, спросил:
   – Что потребно маюру?
   – Потребны? Ви, дюрак! – Он показал рукой на Каменева – То меин камрад! И нам благородный немец ти давал пить вотка!
   – Господине маюр, водка на столе, прошу сесть.
   Майор отстегнул шпагу, кинул на лавку, тяпнул на скамью, неуклюже перетаскивая под стол тяжелые ноги, взялся за водку:
   – Позвольте хозяину налить вам, маёр Дейгер?
   – Казаину? Ти дюрак! На Коломна я казаин и мой золдат! Und, Kamerad, wie ist dein Name? [140 - Имя твое, камрад?]
   – Stein… Johannes Stein, mit Verlaub. [141 - Иоганн Штейн.]
   – Пием, Иоганн, о пием! Наш добрый немец писаль о Москау шонес лид, пием, Иоганн, а то, хорошо помню и часто говору, даже пою – о, хо-х!
   Майор, не обращая внимания на хозяина, дворянина Бегичева, выпивая и чокаясь с Иваном Каменевым, мотая оловянной стопой и брызгая водкой, декламировал громко:

     Kirchen, Bilder, Kreulze, Glocken,
     Weiber, die qeschminkt als Docken,
     Huren, Knoblauch Branntewein
     Sein in Moscow sehr gemein.

   – Вот что видаль наш на Москау!
   Потом, выпив водки, широкой лапой с короткими пальцами майор захватил с тарелки горсть мелких рыб, сунул в рот, прожевав, еще громче продолжал:

     Auf dem Marckle müssig gehen,
     Vor dem Bad entblösset stehen,
     Mittag schlafen, Völlerei,
     Rultzen, fartzen ohne Scheu,
     Zansken, peitschen, stehlen, morden
     Ist auch so gemein geworden
     Dass sich niemand mehr dran kehrt
     Weil man s täglich sieht hört! [142 - Ты везде в Москве увидишьЦеркви, образа, кресты,Купола с колоколами,Женщин, крашенных как куклы,Шлюх и водку и чеснок…Там снуют по рынку праздно,Нагишом стоят пред баней,Жрут без меры, в полдень спят,Без стыда воняют громко…Ссоры, кнут, разбой, убийство —Так все это там обычно,Что никто им не дивится.Каждый день ведь снова то же!]

   Кончив декламацию, майор хлопнул по плечу Ивана Каменева, кричал:
   – Solch Volk von Knechten und Barbaren nur der Verachtung würdig ist! Je mehr Du sie bespeiest und mit Hieben traktierst, desto modestierter wird es, desto höher steigest Du bei ihm in Gunst und Ehr! [143 - Этот народ надо презирать! Он варвар! Кто его бьет кнутом, того он больше любит и уважает.]
   Вспомнив цель своего прихода, майор закричал Бегичеву – он сидел в стороне на лавке:
   – Ти дольжен казайт, куда шель колова Прогороф?!
   – Прохоров – голова кабацкой? Не ведаю, маюр, того голову…
   – О, ти лжошь! Голова на мине поклеп писал – я полутшил отписка. Hier lese Er, Landsmann [144 - Читай, земляк!]! Ти по Москау знаешь чести?
   – Да, знаю, господин маёр!
   – Чети-и! Мине жаловани тцар, кайзер клаль с клеймо цванциг талер, ефимков… Дияк клаль цеен – о, хо-х! Кто ист гроссер, рюски кайзер, одер дияк? Ихь прозиль Моросов, Зоковнин, то ист больший бояр и нейт! Диак не слушиль… Welchem Hundsfott in Europas Landen gilt des Königs Wort und Siegel nicht mehr als eigen Leben?! Und hier in Barbarenlanden vermesset sich, als sei vom Bösen er besessen, dies Gewürm der Djak dem Zarenworte nicht Folg zu leisten [145 - Какая страна в Европе есть, где канцлер смеет изменить слово короля?! А здесь, в этой стране варваров, ничтожный дьяк осмеливается не выполнять приказаний царя!!]!! Во-о-т, из Москау…
   Из внутреннего кармана синего с медными пуговицами мундира майор вытащил желтый измятый свиток бумаги, подал Каменеву. Иван Каменев, видимо привыкший читать указы, встал, читал громко:
   «Лета 1654 октября в пятый день, по государеву цареву и великого князя Алексия Михайловича всея Русии самодержца указу.
   Память майору Ондрею Дею… Ведомо нам государю и великому князю всея Русии учинилось, что салдаты воруют, бражничают и зернью играют, людей побивают, грабят и всякую налогу чинят, а ты их от воровства не унимаешь и на Коломне у кружечного двора поставил салдатов, чтоб они вина не покупали для своей бездельной корысти, а ты с кружечного двора вино покупаешь и сам салдатам в деньги продаешь, и ты Ондрей ведомой винопродавец. И про такое дело велено на Коломне сыскати, и будет так, и ты то делаешь не гораздо…
   И как к тебе ся память придет и ты б впред так не делал, смотрил и товарищам своим начальным людем заказ учинил накрепко, чтоб они того смотрили, чтоб салдаты, будучи на Коломне, жили смирно и бережно и воровства б от них к коломничам посацким и всяких чинов людем не было и сами бы они меж себя не дрались, жили смирно».
   – И то колова! И я ему знать буду… Камерад Иоганн, идом до меня!
   Провожая майора, радуясь его уходу, Иван Бегичев приостановил Каменева на крыльце:
   – Когда оборотишь ко мне?
   – Жди завтра, хозяин! На дворе майор кричал:
   – Золдатен! Дай нога, – марш!
   За тыном двора забил барабан, и слышен был тяжелый шаг солдат.
   Утром Каменев, придя, сказал:
   – Остаюсь у майора секретарем – иначе в дьяках! Иван Бегичев, приказав закуски и водки, ответил:
   – Добро! А как тебе, Иван, спасибо говорить – не ведаю…
   – За што, хозяин?
   – Этакого пьяного беса вчера угомонил! Во хмелю он бедовой… Не седни ведаю его… хмельной бедовой, а тверезый редко живет… Голову кабацкого Никифора ненавидит, везде ищет – добро сказать – утекли-таки с протопопом в пору.
   Они прошли в моленную, где были вчера для пробы почерка. Бегичев заботливо перед огнем лампады оглядел листы, лучший выбрал, дал Каменеву:
   – Кое буду сказывать, иное честь по-писаному, гость Иван, а ты пиши… Эта цедула составлена мной не первая… Боярину, коему пишем, я писал не единожды… Ведаю, что не до конца чел он меня, пишу, вишь – иное и сам долго мекаю – как было? Твое он до конца изочтет!
   – Сказывай, внимаю.
   – Мешкай мало – вот оно, мое виранье, – пиши! «Большой боярин Семен Лукьяныч! Десять лет истекло, как мы спознались на лове зверином, и ты меня, малого дворянина Ивана Трифонова, сына Бегичева, любил и жаловал до тех мест, покуда у тебя не объявились ласкатели, а мои хулители. Пуще же загорелось нелюбье твое, когда патриарх Никон сел на свой стол главы церкви святой и меня приметил, а ты отметил сие и вознегодовал… От сих мест и зачал клеветать на меня… Обличаешь ты меня, что будто бы в некий день слышал ты от меня таковые богохульные глаголы, будто я возмог тако сказать, „что божие на землю схождение и воплощение не было, а что и было, то все действо ангельское“. Одно воспоминаю, когда с тобою я шествовал из вотчины твоей, зовомой „Черная грязь“, на лов звериной, тогда ты изволил беседовать со мною на пути и сказывал мне от „Бытейских книг второго исхода“, „что егда восхоте бог дати закон Моисею, и тогда сниде сам бог на гору и беседовал со пророком лицом к лицу; и показал ему бог задняя своя…“
   Бегичев, поворачивая свой лист для дальнейшей диктовки, сказал:
   – А ну, Иван, кажи, каково идет наше писанье?
   – Гляди, хозяин.
   – Эх и добро! Где ж обучился так красовито и грамотно исписывать?
   – Много меж двор брожу…
   – Людей; немало ходит семо-овамо, да мало кто может не то писать, а и прочесть толково. Пишем!
   «…И тогда дерзнул я прекословием пресечь глаголы твои и сказал: „Коя нужда богу беседовать к людям и явитися самому, кроме плотского смотрения. Возможно бо есть и ангела послати да тоже сотворити по воле его“. Ужели еще и за это, что я дерзнул молвить тебе встречно, ты поднялся на меня гневом своим и клеветою? И слепым мощно есть разумети, яко не только задняя или передняя при бозе глаголати и мнети, но и единые части не мощно есть не только телесным оком зрети, но и разумным ни мало уразумети… А ты дерзаеши тако рещи, яко Моисей задняя божия видел! Я человек простой, учился буквам единым, дабы мог прочесть и написать что-либо ради своей надобности и чтобы можно было душу мою грешную спасти, а дальнего ничего не разумею и с мудрыми философами и рачителями истины, которые искусны и благорассудны в божественных писаниях, никогда не беседовал… И не дивно, что возможно мне и погрешить, ради моего скудоумия и небрежения, но дивно то, что ты клеветою поносишь меня…»
   – Стой, Иван Каменев!
   – Слышу.
   – А все же изография твоя дивна и мне годна гораздо, что только буду платить тебе? Разве что подарить кую девку? Есть красивые, едино лишь приодеть – от боярских не будет разнствовать, сработаем ей отпускную, объявим в Холопьем приказе [146 - …сработаем ей отпускную, объявим в Холопьем приказе… – Холопий приказ ведал всеми делами о холопах; там составлялись и регистрировались свидетельства об отпуске на волю.] и с богом!
   – Моя послуга, хозяин, не стоит того, и деться с ней некуда… Вот ежели ты, когда мне будет потребно, пустишь на постой меня или кого от своего имени пошлю тебе, то и благодарствую много…
   – Тебя? – Бегичев замахал своим косо исписанным листом. – Да я тебе любую избу во дворе дам, или живи где любо – в горницах.
   – Я на тот случай, что у майора ежели шумно будет…
   – Кто с бражником маюром уживет? Пьян денно и нощно… жена от него ушла – в дому застенок завел, солдаты, что лишь сумрак, волокут к нему коломничей, кой побогаче… бой, шумство – приходи скоро, а ныне давай кончать!
   – Готов!
   …«Клеветою поносишь меня, не только…» – пожди, сам себя не разберу! – «не только о сказанном мною, но прилагаешь еще больше и свои умышления, а сам и в малой части не искусен в божественных писаниях, как и шепотники твои Никифор Воейков с товарищи. Сами они с выеденное яйцо не знают, а вкупе с тобою роптать на меня не стыдятся. И все вы, кроме баснословные повести, глаголемые еже „О Бове-королевиче“, о которой думается вами душеполезной быти, что изложено есть для младенец».
   – Ныне сие пресечем! Я боярину много писывал, да вот нынче лишь до конца все доведу… Глумился в дому своем, я и лаял его… Хорош тем, что породой не кичлив и на брань не сердится… Таких неспесивых бояр мало.
   – Подпись надобна, хозяин!
   – Подпишу и еще помыслю – припишу. О Никоне припишу. Поклепы одно, Никон пуще – Никона он ненавидит… Никон же меня и примечает мало, его я почитаю, что уложение государево царю в глаза лает – зовет «проклятою и беззаконною книгою». Уложение меня разорило – в гроб сведет. И за старину идет Никон по-иному, чем Аввакум и наш Павел Коломенской… Ну, будет! Идем вкусить чего и водки выпить.
   Когда выпили, Бегичев, еще худо проспавшийся со вчерашнего, быстро захмелев, кричал:
   – Право, бог тебя послал! Дай поцелуемся, Иван… – Царапая бородой, торчащей клином вперед, Бегичев полез целоваться.
   Провожая изографа-борзописца, говорил, пуще кричал:
   – Ведаешь немецкий язык, уломаем черта маюра, Никифора кабацкого голову, пущай лишь отчитается с приказом Большой приход [147 - Большой приход – приказ, ведавший сборами с таможен, в некоторых местах и с кабаков.], – сместим, сяду головой, а ты, друг Иван, со мной безотлучно будешь! И такие дела! Эх, только бы бог пособил, да будет его воля! Кому писали – с глумом говорил: «Садись-де кабацким головой, место веселое!» Сам, хитрец, ведал, что сести не можно – маюра с солдаты ведал и беспорядков не унял Никона для, чтоб государю лишнее поклепать… Маюра в руки заберем, тогда и сести можно!
   Каменев ушел довольный. У него на уме было иное…
   Сенька, придя в Коломенское и зная, что слухи розыска по Тимошке вернее всего добыть в кабаках, пошел на кружечный двор. По двору кружечного бродили без команды пьяные датошные люди, солдаты и пешие рейтары. Если заходил на двор питух, то окружали его и, вынув из-под полы епанчи фляги, предлагали купить вино чарками. Сеньку также окружили, он отговорился:
   – Не за вином иду, послан по делу к целовальникам!
   – Ежели лжешь, то наших все едино не миновать!
   Среди кружечного двора Сенька избрал самую большую питейную избу, полуразрушенным крыльцом вошел.
   В избе стоял густой дым от табаку. Солдаты темной массой облепили длинный питейный стол. Все они курили трубки, редкие пили табак из рога. Сенька вынул свой рог, стал тоже пить табак, чтоб не кашлять от вони едкого табачного и сивушного воздуха. Стены заплеваны, они черны от дыма, сруб избы курной. Большое дымовое окно вверху выдвинуто, из него на питейный стол, занятый солдатами, падали скупые лучи тусклого дня. На столе солдаты играли в карты. В глубине сруба за большой дубовой стойкой четыре целовальника в сермяжных кафтанах, запоясанных кушаками, – за кушаками целовальников по два пистолета. Целовальники хмуры и бородаты.
   Служителей Сенька увидал много, они вооружены: кто с топором, всунутым спереди за кушак, у иного и пистоль торчал. Служители вертелись за спинами целовальников около поставов больших с полками, где стояла винная посуда мелкая и лежали калачи. На каждом поставе вверху черная закопченная икона, ликов не разобрать.
   За стойкой был прируб и там печь, у печи тоже ютились служители. Вооружение кабацких слуг не обычное, так что боялись грабежа царева вина и напойной казны, по тому же и целовальников много.
   – Народ-де в моровую язву дерзкой, да и солдатов тьмытем.
   С левой стороны от входа, загораживая лаз за стойку, угнездилась шестиушатная куфа с пивом – у ней шумели питухи, пиво было приправлено водкой. За обруч кади цепью прикреплена железная кружка вместимостью с добрую половину ендовы.
   Питухи и кабацкие женки пили пиво, кидая за выпитую кружку деньги на стойку ближнему к кади целовальнику, кричали, когда кружку брали в руки:
   – Един круг! [148 - Одна кружка.]
   – Два круга!
   – Пей! Чту, сколь пьешь, – отвечал целовальник.
   У кади с пивом, на крючьях в стене и на веревках, натянутых вверху над кадью, висела заложенная рухлядь питухов. Пропив последние деньги, раздевались, крича целовальнику:
   – Кафтан рядной – морх на морх, троеморх! Сколь пить?
   – Три круга пей!
   – Вешаю лопотье – зри!
   – Пей, считаю я… – отвечал целовальник. Иногда с веревки или крюка повешенная рухлядь падала в кадь с пивом, широкая утроба куфы принимала грузную, пропитанную потом грязную одежду, она опускалась на дно…
   Питухи, подступая к кади, шутили:
   – Глянь, браты, на бабью исподницу! – Чего зреть!
   – Да вишь огажена и в пиве утопла!
   – Ништо-о! Митькины портки два дни в куфе мокнут, да пиво от того не худче…
   – Целовальник подсластил, влил в пойло пивное ендову водки-и!
   – То угодник нашему веселью!
   – Добро – пиво с водкой, в ем што ни пади, все перепреет!
   На стене сруба за стойкой и в углах коптили факелы, дым от них подымался столбами, сливаясь с табачным, люди при свете факелов, как в аду. Многие раздеты до штанов, тут же кабацкие женки, вывалив отвислые груди и закрыв срам чем попало, толпились, пили и обнимались, матерясь, с теми, у кого остались крест на шее да штаны на пояснице.
   Медные кресты ошалело мотались на жилистых шеях, как и руки, и взлохмаченные волосы. На грязном, мокром полу спали пьяные, безобразно кривились их лица и рты, когда наступали им на руки или запинались за них.
   За стойкой между поставов с посудой висит крупная, замаранная и закопченная надпись. Сенька прочел: «В государевы царевы и великого князя Алексия Михайловича, самодержца всея Русии кабаки не ходити скоморохам с медведи, козы и бубны и со всякими глумы, чтоб народ не совращати к позору [149 - Позор – зрелище, слово XII века.] бесовских скоканий и чутью душегубных плищей [150 - Плищ – шум голосов, крики, веселье.]».
   Но теперь, когда целовальники в страхе от толпы и солдат, скоморохи в углу питейной избы собрались, звенит бубен, слышна плясовая:

     Ой, моя жена не вежливая
     На медведе не езживала!
     На лисице не боранивала,
     Ох, подолом воду нашивала,
     Воеводу упрашивала…
     Не давай мужу водку ту пить!

   Все в питейной избе сумрачно: стены, потолок в густой саже, лица, заросшие до глаз бородами, скупо озаренные огнем факелов… Лишь изредка распахнется с крыльца дверь, проскочит дневной свет, и опять сумрак, да в сумраке том взвякнет ножна шпаги рейтара, шагнет проигравший деньги от стола на избу, и белый блеск его оружия кинет изогнутые полосы на мокрый пол, и снова сумрак. От сумрака почудилось Сеньке, что видит он сон тяжелый… Коротко мелькнуло в его мозгу воспоминание детства и тут же ввязалось прожитое недавно – любовь Малки, страшная смерть отца Лазаря и матери, возненавидевшей его за Никона. Он тряхнул кудрями:
   – А ну, тоску-тугу кину! – подошел к стойке, сказал: – Лей стопу меду!
   Целовальник, поковыряв пальцем в бороде, спросил: – Малую те ай среднюю?
   – Лей большую и калач дай!
   Целовальник с постава, где стояли с водкой штофы, достал медную стопу, позеленевшую, захватанную грязными руками, нагнулся в ящик у ног, зацепил грязными пальцами кусок меду, сунул в стопу, подавил мед деревянной толкушкой, налил водки и той же толкушкой смешал. Положил на стойку рядом со стопой калач крупитчатый, густо обвалянный мукой:
   – Гони два алтына!
   Сенька, подавая деньги, сказал:
   – Едино что скоту пойло даешь! Стопа грязная… – И, обтерев пальцами края стопы, выпил мед.
   – Ты тяглой? [151 - Ты тяглой? – Т. е. плательщик податей, горожанин или крестьянин, записанный в тягло.]
   – К тому тебе мало дела!
   – Ормяк на те холопий, а тяглец и холоп едино что скот…
   – Бородатый бес, кем ты жив? Народом! И не радеешь ему.
   – Всем питухам радить – без порток ходить! – отшутился целовальник, зазвенев кинутыми в сундук деньгами.
   Сенька оглянулся на шум у пивной кади, там один питух упал навзничь, лицо его смутно белело в сумраке, из горла, окрашивая седую бороду питуха черным, хлынула кровь.
   – Худая утроба! Пиво пил, блюет кровью… Питуха, чтоб не мешал пить, отволокли за ноги. Сенька громко сказал:
   – Пасись, люди, то черная смерть, мой отец схоже помирал – борода в крови!
   – Детина, не мути народ! – крикнул целовальник.
   От питейного стола к павшему с бородой в крови, гремя ножнами шпаги, шагнул рейтаренин, за ним повскакали еще солдаты с криком:
   – Волоките ево на двор, а то все помрем!
   Сенька пил редко, оттого выпитое его неожиданно взволновало и озлило – сила в нем запросилась к движению, глаза както по-иному впивались в сумрак избы-теперь в дыму под потолком он увидал черную доску образа:
   – Везде грозят – царь и бог! Эй, люди, коломничи, кто поволокет палого, всяк помрет! А вот – зрите!
   Подскочив к кади, Сенька шестопером выбил уторы, пиво хлынуло на пол.
   – Ой, бес! Пить не дал.
   – Так! Ай да молодший, – кричали солдаты, вскакивая за столом на скамьи, так как по полу разливалось мокро.
   – Зрите на дно кади!
   Много глаз уткнулось на дно куфы, много рук протянулось туда и выволокли питухи раскисшее лохмотье.
   – Кафтан!
   – А во ище! Бабья рубаха с поясом, нижняя…
   – Штаны!
   – Пусти-ка, там ище есть!
   – Полу-шу-ба-ак!
   – Ах, сволочь! – закричал рейтаренин. – Чем поит люд крещеный…
   – Утопим, товарищи, целовальников в бочках вина-а! – кричали солдаты.
   – Остойтесь! – крикнул Сенька. – Пущай ближний к кади целовальник выволокет хворобого…
   – Какой те хворобой – мертвец!


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное