Алексей Чапыгин.

Гулящие люди

(страница 10 из 65)

скачать книгу бесплатно

   Села сватьюшка на скамью в стороне, положила колено на колено, в верхнее уперла локтем, на ладонь прислонила щеку, поросшую бородавками, и начала негромко бахарить:

     Шел по полю, полю чистому
     Удалой молодец, гулящий гулец…
     А пришел тот детина к столбу
     Тесаному, камню сеченому…
     А на том столбе на каменном
     Рукописание висит писанное, неведомо кем виранное…
     И читал молодец надпись реченную…
     «От меня ли, столба подорожного, Кой пройдет ли, проедет человечище,
     Стороной ли пройдет, едет шуйцею,
     Аль пройдет, проедет он десной страной —
     То по шуйцей стране быть убитому,
     По десной стране быть замученну,
     А как прямо пойдет, стретит бабицу!»
     Ухмыльнулся тому гулящий молодец,
     Ухмыляясь стоял, про себя гадал:
     «А и нет со мной меча булатного,
     Шелепуги [95 - Шелепуга – плеть, палка, дубина.] – клюки не случилося…
     Со крестом на шее бреду по свету.
     Мне со смерткой встречаться корысти нет,
     Мне мученье терпеть, лучше смерть принять.
     Да в миру молодец я грабал женушек,
     На пиру веселых, все приветливых,
     Так ужели во поле укатистом
     Ужилась какая баба пакостна?»
     И пошел молодец дорогой прямоезжею.

   Боярин пил, ел, со стуком кидал под стол обглоданные кости. Сватьюшка будто вспоминала сказку – как дальше? Боярин крикнул:
   – Зачала лгать, так кончай! Лги, куда пришел детина?

     А идет молодец дорогой прямоезжею,
     Он бредет песком, в ногах шатаетца,
     Убрести боится в худу сторону.
     Шел он долго ли, коротко, то неведомо,
     Да набрел на стену смуру, каменну…
     Городной оплот детинушка оглядывал,
     За оплотом чьи насельники, не познано…
     Он гадал, судил, себя пытал:
     «Уж не тут ли моя кроется судьбинушка?
     Уж не здесь ли он, мой Китеж-град?
     Нету лаза к стене, нету мостика».
     У стены же овражек глубоконькой,
     Да на дне овражка частик, тычины дубовые…
     Походил, посмекал и набрел на ворота высокие.
     В тех воротах стоит велика, широка баба каменна,
     И помыслил гулебщик удал-голова:
     «Вот-то баба, так баба стоит!
     Растопырила лядви могучие…
     Ох, пролезть бы до бабы той каменной?»
     Он позрел круг себя да и посторонь,
     Ни мосточка к ней нету, ни жердочки…
     «Как и всех иных, ждала и тебя…» —
     Взговорила тут баба воротная…
     Шевельнулися губы тяжелые,
     Засветилися очи углем в светце:
     «Всяк идет ли, едет, ко мне придет,
     От меня ему путь в самой Китеж-град,
     А из града того поворота нет —
     Там и пенье ему, там и ладаны…»
     Опустилась утроба камень-кремень,
     И еще сказала баба на последний раз:
     «Ты гони, скачи да ко мне вскочи!»
     Разогнался парень по сыру песку,
     Как скочил он к бабе через тот овраг,
     Как вершком главы он ударил в пуп,
     И убился смертно до смерти,
     Как упал он в яму на колье дубовое,
     Он пропал, молодец, без креста,
     Без пенья панафидного…

   – И поделом дураку! Без пути не ездят, не ходят… Скамья затрещала.
Сказав, боярин встал.
   – Теки к себе, баальница! Не скормил медведю, да берегись, следи за боярыней, а нынче вот медведя с цепи спущу… Эй, Филатко! Огню дай.
   Из сеней голос доезжачего ответил:
   – Даю, боярин!
   Боярыня шла медленно, шаталась. Сенька сказал! – Дай, моя боярыня, я понесу тебя!
   – Нет, месяц полуношный, не можно, всяк встречной скажет: «Гляньте, мирской человек черницу волокет!» – и тут уж к нам приступят…
   – Кой приступит, я шестопером оттолкну… Дай снесу, ты ослабла.
   – Нет, не можно!.. Скажи, Семен, мой боярин – он книгочий, гистории любит чести, а ты грамотен?
   – Я учился… в монастыре Четьи-Минеи [96 - Четьи-Минеи – собрание «Житий святых» русской православной церкви, расположенных в порядке поминания их в церковном календаре; составлено в первой половине XVI в.] чел и еще кое-что… ведаю грамматику и прозодию мало учил…
   – Вот ладно! А я так «Бову Королевича» чла-там есть Полкан богатырь, потом чла книжку, с фряжского переложенную, как и Бова, – в той книжке о полканах много писано, будто они женок похищали, и как их потом всех перебили, только по-фряжскому полканы зовутся кентаврами… Обе эти книжки – Бову и о кентаврах – узрел святейший да в печь кинул, в огонь, а мне дал чести «Триодь цветную [97 - «Триодь цветная» – собрание гимнов и псалмов, предназначенных для весенних церковных служб; составлено в XIV в.]».
   Не доходя Боровицких ворот, разошлись на толпу. Толпа все густела, были тут калашники, блинники, мастеровые каретного ряда, кузнецы и кирпичники, а пуще гулящие молодцы с попами крестцовскими. Один из крестцовских попов кричал, другие слушали, сняв шапки…
   – Никон, братие, повелел кремлевские ворота запереть!
   – То ведомо! Не Никон, боярин Волынской да Бутурлин [98 - Бутурлин Василий Васильевич (ум. в 1656 г.) – окольничий. Одержал ряд побед над поляками. Приводил в подданство России Богдана Хмельницкого.]…
   – Те бояре Никоново слово сполняют… они городом и слободами ведают по Никонову решению!
   – Ишь ты, антихрист!
   – В Кремле, братие, укрыта святыня, срачица христова, присланная в дар великому государю Михаилу Федоровичу от шаха перского.
   – То ведомо!
   – И нынче, братие, болеет народ, а срачица христова в Успенском соборе сокрыта, и туда люду болящему пути нет!
   – Сломать ворота в Кремль!
   – То своевольство! Бояр просить, Артемья боярина да Бутурлина.
   – Поди-ка, они те отопрут!
   – Они те стрельцов нарядят да бердышем в шею!
   – А что я не впусте сказываю об исцелении от той срачицы господней, так вот она, древняя баба, и еще есть, кто про то скажет…
   – Говори, старица!
   Впереди толпы вышли двое: молодая девка, кривая, и старуха в черном. Девка заговорила, слегка картавя:
   – С Углича я, посадского [99 - Посадский человек – горожанин, записанный в тягло, т. е. обязанный платить подати и нести службу, записанную на посад.] человека Фирсова дочь, Яковлева, девица я, Федорой зовусь, и еще со мной старица Анисья… Не видела я, Федора, одним глазом десять лет и другим глазом видела только стень человеческую, а старица Анисья не видела очами десять же лет и в лонешнем году…
   – Ты кратче молви, кратче!
   – Обе мы в лонешнем году, на седьмой неделе, после велика дни, обвещались прийти к Москве в соборную церковь пречистые богородицы к ризе господней, и мне, Федоре, от того стало одному глазу легше, а старица…
   – Была одноглаза – кривой осталась!
   – Высунь, батя, иного, кой скажет кратче!
   – Вон он, говори, сыне!
   Вышел бойкий русоволосый мужик малого роста, без шапки, заговорил, кланяясь перед собой:
   – Я Новгородского уезду, государевы дворцовые Вытегорские волости…
   – Кратче! Время поздает.
   – Крестьянин Исак Никитин! Был немочен черною болезнью четыре года, кои минули от рожоства Ивана Предотечи, учинилось мне на лесу, как пахал пашню, и мало тут меня бил нечистый дух…
   – Ты и теперь худо запашист!
   – Чего зубоскалите?!
   – В огонь меня не единожды бросало – вишь, руки опалены… гляди, православные!..
   – Впрямь так!
   – Верим, говори!
   – Ходил я, православные, ко пречистой в Печорской монастырь, и там мне милости божией не учинилось… И после того учинилась весть в великом Новеграде, что на Москве есть от ризы христовы милость божия, и я пошел в Москву полугодье тому назад, и пели молебен в храме Успения, и я исцелился, перестало бить!
   – Вот, вишь, исцелился!
   – И нынче исцелимся от срачицы той…
   – Ворота в Кремль сломать! Сенька сказал:
   – Лгет мужик! Дайте пройти, крещеные.
   – Пошто лгет? Ты, боярской кафтан!
   – Дайте пройти!
   – Нет, ты скажи, пошто лгет?
   – Не имай за ворот!
   – А за што тебя брать?
   – Лгет оттого, что в Киеве не помогло, а в Москве исцелился – не едина ли благодать господня, ежели она есть?
   – Нет, не едина! Кремль вы, боярские прихвостни, заперли.
   – Нам подавай ход к Успению!
   – Он, робята, гляди, не один – черницу с собой волокет!
   – Правда!
   – Эй, черной шлык! Бога молите, а бес в боярском кафтане на вороту виснет.
   Кто-то дернул боярыню по чернецкому куколю. Куколь соскочил на спину, под ним заблестел повойник, шитый золотом с жемчугами.
   Пропойца поп, седой и грязный, заорал, указывая на Малку:
   – Вишь, крещеные, для че надобны боярам чернецкие ризы! Для глума…
   – Да штоб людей зреть, а себя не казать!
   – Кончай с молодшим! – сказал кто-то в толпе.
   Из толпы выдвинулся низкорослый широкоплечий парень в валяной шапчонке, в епанче замаранной, шагнул к Сеньке, подскочив, ножом ударил его между лопаток. Нож прорезал кафтан, скользнул и согнулся. Сенька вполоборота наотмашь мелькнул шестопером, хрястнуло по черепу. Парень упал навзничь, засучил ногами, также дрыгала правая рука, блестел в ней нож с загнутым вбок концом.
   – Убил?
   – Убил Демидка, шиш боярской!
   Сенька, подхватив боярыню на левую руку, махая правой, сверкая шестопером, гнал на стороны толпу.
   – Чего зрим? Бей его, робята!
   В толпе появился еще поп, такой же потрепанный, как и тот, что ораторствовал, крикнул:
   – Пасись народ! Этот убил Калину, он патриарший служка!
   – У патриарха, браты, бес из Иверского привезен!
   – Ну-у?!
   – Правду сказываю! Никон его в рукомойнике закрестил.
   – То Иоанн Новгороцкой! [100 - Иоанн Новгороцкой – новгородский епископ Иоанн, живший в XII в. С его именем связана повесть XV в. «О путешествии Иоанна Новгородского на бесе в Иерусалим», где рассказывается о поимке беса в сосуде с водой при помощи крестного знамения и молитвы. Мотив использован Н. В. Гоголем в «Ночи перед Рождеством».]
   – Никон тоже… сказываю…
   Сенька унес боярыню в Боровицкие ворота.
   Из караульного дома вышел навстречу им решеточный, но, увидав Сеньку, которого знал по приметам, ушел обратно. Сенька, пройдя ворота, хотел опустить боярыню на ноги, но она была в обмороке. Не думая долго, понес ее к дому Зюзина.
   – Где ты наглядел боярыню, паренек? – спросил ласково боярин, когда Малку слуги унесли наверх.
   – У Боровицких! Зрю, шумит толпа, с боярыни ободрали чернецкие одежды и того гляди стопчут, а она едва жива… Я ее из толпы унес, а с ней худо…
   – Так, так, добро. А как звать тебя?
   – Пошто тебе, боярин?
   – Как пошто? Такой старатель, да пошто?
   – Семеном зовусь…
   – Так, так… А не тебя ли зрел я у святейшего в хлебенной келье? Питие нам разливал… кратеры с медом сдымал?
   – Я – слуга святейшего.
   – Так, так… угощал боярина с боярыней, да еще послуга нынче, оно все такое дорого стоит, пойдем ко мне, и я угощу! Эй, Архипыч!
   – Чую, боярин!
   – Принеси-ка нам с пареньком меду да яства, какое сойдется…
   – Чую, боярин, я митюгом, борзо!
   – Садись, садись! Хорош, пригож… Не ровня боярину, старому, мохнатому, когтистому, едино медведю… Меня вон пакостница-дурка кличет «медвежье дитё»!
   – Мне бы к дому, боярин! Я сытой…
   – К дому? К дому поспеешь!
   Подали мед, боярин налил Сеньке большую чару, себе тоже.
   – Давай позвоним чарами! Родня ведь мы, да еще и ближняя родненька… Во-о-т!
   Сенька, чокнувшись, выпил ковш меду, подумал:
   «Этот, как святейший, знает все!»
   Он мало ел за день, взял кусок баранины, жадно проглотил, кровь заходила по телу, Сенька решил: «Пущай слуг зовет – узрит, что будет!» На боярина он посмотрел, как на врага.
   – А ну – по другому ковшу!
   – Мне, благодарение тебе, пить будет – к дому пора!
   – Похвалил бы тебя за память, что холопу за боярским столом долго быть не гоже, и не хвалю – мыслю иное: оттого-де у него спех велик, что яство мясное у боярина уволок, так брюхо ноет?
   – Я не холоп!
   – Кто ж ты есте?
   – Стрелецкий сын!
   – Хо, хо! Да малый служилой тот же холоп! Ну, ежели пора, – дай провожу с почетом!
   Боярин шел обок и слегка отжимал Сеньку к стене коридора. Недалеко засветлел выход, боярин сильно толкнул Сеньку в плечо, парень ударился головой в верх двери, в доски, дверь распахнулась – Сенька, потеряв опору, запнувшись о высокий порог, упал, на него пахнуло хлевом.
   – Го, го! – заорал боярин и, поймав дверь, захлопнул… На дубовый зуб накинул замет.
   «Свиньи съедят!» – наскоро решил Сенька. Хотел встать на скользком полу, но почувствовал, как сел на него кто-то тяжелый. По сопенью и сильному дыханью понял, что кинут зверю. Зверь вцепился ему в плечи, на кольцах панциря трещали когти, скользили, Сенька, упершись ногой в порог, оттолкнул зверя и выдернул шестопер. В серой мути по сверкающим глазам и горячему дыханию понял быстро, куда ткнуть шестопером, и по локоть всунул руку вместе со сталью в глотку зверю. Когда зверь стал давиться, слабо кусая его руку, с храпом попятился от него, то Сенька, выдернув руку, вскочил на колени и изо всей силы шлепнул впереди себя, попал по мягкому, повторил удар, – зверь не лез больше. Сенька встал на ноги, навалился на дверь, вспомнил, что она отворяется внутрь… Тогда он плечом погнул доски, пошатал и с треском дерева в щель просунул рукоятку шестопера.
   – Ага! – сказал он, налегая сильно. Шестопер выдержал, а дубовый зуб наружу двери сломался, замет упал, он перешагнул порог и вылез в коридор.
   Когда Сенька проходил, то вид имел страшный. Доезжачий, прижавшись к стене, светил факелом: он вышел, дожидаясь зова боярина, думая, что тот возится с медведем. Сенька, не задевая слуги, шагнул на двор. На плечах его блестел панцирь, а кафтан клочьями висел. Клочья кафтана болтались на кушаке. Голове было прохладно, – Сенька в подклете боярском потерял шапку.
   – Ладно, что лист патриарший на груди за панцирем – тож потерял бы!
   Боярыня лежала нераздетая на кровати, в повойнике и башмаках, чернецкая одежда валялась на полу.
   Боярин вошел в светлицу, перекрестился на образ в углу, сел на скамью к столу, положил большую лапу на бархатную скатерть. Боярыня глядела гневно, молчала. Боярин заговорил:
   – Где была, о ком поклоны била, боярыня Малка?
   – Не по тебе, боярин Никита!
   – Не мешает и по мне молиться, да еще прибавь нынче в синодик молитву за душу раба Семена.
   – Что ты сделал с ним?
   Боярин молчал. Дурка сватьюшка возилась у коника в сундуке. Боярин крикнул:
   – Пошла вон, баальница! Дурка ушла.
   – Боярин Никита, что сделал ты с парнем?!
   – Что сделал, то сделал… Довольно того, что делю ложе с одним святейшим чертом! Нужа велит…
   – Скажи же, боярин! – Боярыня приподнялась на подушках, сорвала с головы повойник, кинула в ноги. – Знай, что я его влекла, не он липнул ко мне…
   – Закрой волосы! Скажу.
   Боярыня покорно надела повойник, вдавила под него пряди волос.
   – Ведаешь ли, Малка, такое: холоп сидел за боярским столом, пил мед с боярином… А чем ему платить? Денег не беру, в гости к нему не пойду… так за честь столованья в боярских хоромах пущай платит шкурой… И еще за тело белое чужой жены, то и головы мало…
   – Ты его куда дел?!
   У двери завозились робкие шаги, дверь приоткрылась, голос дворецкого спросил:
   – Можно ли к боярину?
   – Можно ли к боярыне, холоп! К боярину можно…
   – Хоть черт – пущай приходит!
   – Входи! – крикнул боярин.
   Слегка хмельной дворецкий вошел, покрестился на огонь лампады, поклонился поясно боярыне, сказал, поправляя пальцами косой фитиль горевшей перед боярином свечи:
   – Меня, боярин Микита Олексиевич, доезжачий Филатко направил… сам я не пошел бы тамашиться в боярыниной светлице… не чинно, а ежели не чинно, то и не след ходить куда не можно…
   – Ну, что Филатко?
   – Так Филатко, как малое робятко, молыт такое, что и слушать срамно.
   – Сказывай толком! Опять с Уварком бражничали?
   – Мы, боярин, маненько – за твое здоровье…
   – Скажи толком, кратко: что Филатко?
   – А Филатко молыт: «Подь, Архипыч, к боярину и доведи ему немешкотно, что гость-де, кой боярыню вынес, медведя твово убил… и мимо ево шел-де такой страшенной, весь в, крови да навозе, худче-де, чем сам боярин…»
   Боярин вскочил так, что у скамьи лопнула одна нога:
   – Черт это был, не гость!
   Боярин быстро шагнул вон из терема, хлопнув дверью. Когда его шаги опустились по трескучей лестнице, боярыня встала с кровати, сняла повойник, разгладила волосы и перекрестилась, припадая к полу земным поклоном.
   В патриаршу палату Сенька поднялся по лестнице заднего крыльца. Дьякон Иван встретил его в коридоре со свечкой. Свеча в руке патриаршего церковника заколебалась и чуть не погасла.
   – Сыне мой! Что злоключилось?
   – Ништо, отче! Умоюсь да одежу сменю – и все.
   – Где тебе кафтан ободрали, лицо и рука в крови?
   – Забрел к боярину в гости, да вишь убрался цел! Сенька снял с себя панцирь и в своей келье зажег свечи, стал мыться, раздевшись донага. Церковник не гасил свечи, стоял около.
   – Ножом резали, не порезали, медведем травили или кем, не разобрал, не затравили… Зверь мне руку ел, кафтан ободрал, а я ушел жив, и тебе, отец Иван, поклон земной!
   – За што мне?
   – За пансырь… ежели не он, то не ведаю – жив был бы ай нет?
   – Вот, сыне! Радуюсь я, что домекнул…
   – Нынче, отец, надо быть готовыми стоять за палату, кою оставил нам патриарх беречь… Думно мне, что народ сломает ворота, залезут в Кремль, а там неведомо, как будет…
   – Ой, сыне, пошто народ полезет?
   – Бояться нам не надо, заготовим кади многи воды, на случай пожога, багор да топоры и упасемся.
   – Сыне мой, Семен, как же стрельцы, караул завсегдашний? Оно, правду молыть, мало учинилось стрельцов, – кои перемерли, а иные разбрелись, болящие. Нынче зрел – седьмь стрельцов увезли болящих.
   – Вот оно так, а кои остались, будут шатки – хлынет народ мног, они к нему, гляди, приткнутся. Народ на Кремль идти подбивают крестцовские попы, а пуще, мыслю я, – Тимошка мутит…
   – Кто, сыне, тот Тимошка?
   – Мой учитель по книгочийству, кой учил меня в Иверском канорхать [101 - Канорх – церковный чтец, канонархать или канорхать – читать в церкви.], коего святейший указал имать мне же.
   – Не пришел час имать его, сыне, ежели народ с ним!
   – Да, отец, народу того много, сам зрел, и еще поднимутся.
   – А как им не подняться, когда бояре Бутурлин да Волынской разогнали с крестца попов и нищих от церквей, – то от веков грабежники… Ты молыл, к боярину в гости залез, – кой боярин тот?
   – Зюзин, отче Иван.
   – Никита Алексеевич? Ну, тогда все знатко! Он, сыне, за жену тебя имал. Скажи: ты до того был с ней?
   – Был, отче Иван.
   – И… любился?
   – Да, любился и вел ее, а потом в дом принес!
   – Эх, и богатырь ты у меня, какое у тебя дивное телесо… А ты бы, сыне, кинул эту боярыню. Увяза она тебе и угроза жизни твоей.
   – Отче! отче! Не могу я ее покинуть.
   Сенька упал церковнику в ноги, как был голый.
   – Встань, сыне, облекись!.. Я не доведу на тебя святейшему, но сам ты на нож тычешься… Боярин Никита мне давно ведом, – упрям, себя не щадит, своенравен и горд до ума помрачения… Злобится он! Да как ему не злобиться? Жена пошла любить раба!
   – Я гулящий, но вольной человек, отец Иван!
   – Ты вольной, да для него – раб! Боярыня Малка – ух, баба! Она еще боле его своенравна… Изведут они тебя, моего лепого отрока!
   – Отче Иван! Когда убил я первого человека – попа, кой лез на меня с топором, страшно было… Руки, ноги тряслись, – волок его под крыльцо… Нынче убил еще, тот с ножом кинулся ко мне, и было не страшно убить… А ежели боярин Никита приткнется, как те, то и его решу!
   – Пасись, сыне, он друг святейшего.
   – Теперь, отче Иван, ничего не боюсь я!


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65

Поделиться ссылкой на выделенное